Карта сайта
Поиск по сайту

История кафедры и ее место в структурах университета | Преподаватели | Аспиранты и магистранты | Наши партнеры | Страница для студентов | Дипломные работы | Конференции | Текущая работа в грантах | Наш диплом | CD-курсы | Наши гости | Электронные версии изданий | Словарь | Концепт-страница | Наши печатные проекты
Курсовые работы | программы дисциплин
Шепелева В.Б. Программа по отечественной истории | Шепелева В.В. Материалы по отечественной истории | Волошина. Программа по отечественной истории и семинары | Кузнецова О.В. Программа по источниковедению | Кузнецова О.В. Дополнительные материалы по источниковедению | Корзун В.П. Программа по историографии | Корзун В.П. Дополнительные материалы по историографии | Бычков С.П. Программа по историографиии ХХ века | Бычков С.П. Дополнительные материалы для заочников | Кожевин В.Л. Программа по истории Сибири | Кожевин В.Л. Дополнительные материалы по истории Сибири | Шепелева В.Б. Программа по палеографии | Шепелева В.Б. Дополнительные материалы по палеографии | Мамонтова М.А. Программа по истории архивного дела | Мамонтова М.А. Программа по архивной практике | Общая и дополнительная информация по архивной практике | Бычков Программа по религиозно-философскому Возрождению | Бычков Дополнительные материалы по спецкурсу "Интеллигенция" | Бычков С.П. Программа спецкурса по эмиграции | Бычков Дополнительные материалы спецкурса по эмиграции | Бычков С.П. Проект История России в образах отечественного кинематографа | Волошина В.Ю. Спецкурс по масонству программа | Кожевин В.Л. Спецкурс Фалеристика. программа | Кожевин. В.Л. Спецкурс по офицервству | Программа по архивной практике | Программа Кузнецова- Корзун введение в историческое исследование | Практикум по спецкурсу Корзун-Кузнецовой | Рыженко В.Г. Культура региона. | Рыженко ХХ век революция и культура. Программа и метод указания | Рыженко. Человек. Город.Культура. Программа спецкурса | Шепелева. Спецкурс по Федорову. Программа | Шепелева В.Б. Синергетика. Программа | Мамонтова М.А. Современная историография антропологический аспект | Дополнительные материалы по курсу политологии | Факультет международного бизнеса | Рыженко В.Г. Дополнительные материалы по истории культуры
Экзаменационные вопросы очное отделение 2003-2004 уч. год | Сидорова. Историческая наука СССР в первые послевоенные годы | Свешников. Историческая наука в 1980-х | Мамонтова Историческая наука на рубеже веков. Новые методологические направления


Мамонтова Историческая наука на рубеже веков. Новые методологические направления

Историческая наука на рубеже веков

 

§1. Становление исторической антропологии

 

В последние два десятилетия в исторической науке происходят качественные перемены, связанные с возникновением и утверждением нового социокультурного подхода к изучению нашего прошлого, с формированием принципов “новой исторической науки” как социальной истории, в основе которой лежит междисциплинарная методология, тенденция к сближению истории с общественными науками, к заимствованию их теорий, методов и приемов исследований. “В рамках современной “новой” историографии выделяются структурно-функциональный, социально-культурный (антропологический) и социально-психологический подходы”. “В 80-90-е годы новая социальная история … обращается к разработке иных исследовательских парадигм целостной, компаративистской, глобальной истории и к микроанализу как конкретному историческому методу систематического изучения социальных идентичностей, производства и репроизводства социального, к уяснению природы и механизмов внутренней (“неаприорной”) казуальности в истории”. В рамках этого качественного поворота развиваются новые направления исторической науки, среди которых важное место занимает историческая антропология.

Существует целый спектр точек зрения по поводу возникновения исторической антропологии. А. Бюргьер истоками этого направления считает “Историю частной жизни французов” Леграна д’Осси, историка конца XVIII века, позднее Жюля Мишле и естественно школу “Анналов”. Однако, историческая антропология возникла не только во Франции, но и в других странах (Англии, Германии, США, России). В частности, если говорить о российской традиции, то предпосылки историко-антропологического подхода можно найти в трудах Ф.И. Буслаева, А.Н. Веселовского, А.С. Лаппо-Данилевского и других ученых середины – второй половины XIX в. Таким образом, в каждой стране обнаруживается целая плеяда исследований, чьи идеи оказываются созвучными новому направлению. Однако, это не означает, что они принадлежали к одному научному направлению, может быть, даже и не осознавали антропологическую направленность их исследований, ведь ни один из названных ученых не использовал термина “историческая антропология”.

Впервые же “историческая антропология” как особая научная дисциплина заявила о себе как раз на страницах статьи самого А. Бюргьера, опубликованной в 1978 г. в энциклопедическом справочнике “Новая историческая наука”.

В развитии исторической науки на протяжении последних ста лет можно заметить определенную цикличность. К концу XIX в. в мировой историографии господствовал позитивизм; преобладающей формой историописания был рассказ о великих событиях и великих людях; в центре внимания находилось государство и его правители. В первые десятилетия ХХ в. К. Лампрехт в Германии, Л. Февр и М. Блок во Франции, А.С. Лаппо-Данилевский в России вели борьбу со сторонниками старой, событийной “ранкеанской” истории. К 50-м гг. победила “новая история”: история структур, а не событий, история экономическая и социальная, история “большой длительности”. Большое распространение в послевоенное десятилетие получили количественные, математические методы (клиометрия). И вот, когда уже казалось, что новая парадигма прочно утвердилась в мировой исторической науке, стали раздаваться голоса о том, что история, изучая “массы”, потеряла из виду реального, живого человека, стала обезличенной.

В 60-е гг. французские историки, разочаровавшись “в возможностях экономической истории”, обратились к изучению истории ментальностей. Одновременно об этом направлении заговорили в нескольких странах (Англия, США). Уже с начала 70-х гг. историки заговорили о “возвращении события” и политической истории в проблематику исследований, а с конца 80-х гг. “в моду” снова вошел жанр научной биографии: уникальное и индивидуальное в истории вновь привлекло к себе повышенное внимание исследователей. В этой перспективе историческая антропология предстает как закономерная стадия в длительной эволюции нашей науки. В возникновении “исторической антропологии” особое значение имеет и междисциплинарный аспект. Само название “историческая антропология” было сконструировано по образцу французской и британской “социальной антропологии” и американской “культур-антропологии”. Однако, Историческая антропология возникла не путем простого заимствования из смежных дисциплин. Она возникла вследствие внутренней потребности в обновлении методики и проблематики исторической дисциплины. Сама же междисциплинарность не была новостью для науки. Обращение к опыту смежных дисциплин практиковали еще отдельные исследователи конца XIX в. Разница заключается в масштабах такого междисциплинарного диалога. До середины ХХ века полидисциплинарный подход применяли лишь отдельные выдающиеся историки-энтузиасты, в послевоенный период этот подход получает массовое распространение, постепенно становится “нормой” (парадигмой) серьезного исторического исследования.

Диалог с антропологами помог историкам существенно расширить проблематику исследований, включив в нее такие темы, как отношение людей прошлого к жизни и смерти, болезням, возрастным периодам (детство, молодость, старость), праздники и будни, ритуалы, церемонии и т.д. “Встреча” истории и антропологии способствовала освобождению первой от европоцентризма, от представления исторического процесса как универсального, однолинейного. Постепенно утверждается новая парадигма, признающая альтернативность в истории, множественность форм исторического развития.

Историческая антропология зародилась в недрах истории зародилась в недрах истории ментальностей, начало которой было дано трудами М.Блока (“Короли-чудотворцы”) и Л. Февра (“Проблемы неверия в XVI в. Религия Рабле”). Труднопереводимый термин “ментальность” (mentalite) получил распространение во Франции на рубеже XIX – XX вв. Первоначально его можно было считать синонимом “мировоззрения”, но с некоторым оттенком примитивности, что характерно было для рефлективного сознания. В своей дальнейшей эволюции этот термин теряет уничижительный оттенок, но противопоставление массового сознания и культуры элитарной культуре и идеологии остается навсегда.

Основоположниками и истории ментальностей и исторической антропологии считают М.Блока и Л. Фквра, но в их трудах отмечается разное прочтение истории ментальностей, разные подходы. Так, в работах М.Блока (особенно в “Королях-чудотворцах”) более заметна антропологическая направленность истории ментальностей, у Л.Февра история ментальности изучалась в содружестве преимущественно с психологией, а не с антропологией.

В первые послевоенные десятилетия интерес к “очеловечиванию” предмета своих занятий испытывали некоторые историки-аграрники (Ж.Дюби, Э.Леруа Ладюри). В 50-60-е гг. шла подспудная “антропологизация” аграрной истории, хотя до 70-х гг. лозунг “исторической антропологии” как нового направления прямо не выдвигался: новые подходы ассоциировались тогда преимущественно с “историей ментальностей”.

Знаком академического признания этого нового направления стало появление программной статьи Ж.Дюби “История ментальностей” (1961 г. в энциклопедическом справочнике “История и ее методы”). В 60-70-е гг. история ментальностей стала лидирующим направлением во французской историографии.

“Ментальная” проблематика вторгается в демографическую историю. На смену цифр, статистики рождаемости, смертности, брачности пришли качественные характеристики: как люди минувших эпох относились к рождению и смерти, болезням и старости, детям и женщинам? Пример: книга Филиппа Арьеса “Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке” (1960, 2-е изд. 1973 г.)

Автор впервые сделал восприятие детства в разные эпохи предметом исторического исследования и привлек для этой цели разнообразные источники: литературные тексты, иконографический материал и даже надгробные изваяния. К каким выводам пришел Арьес? По его мнению, средневековье не знало детства как особой возрастной и психологической категории: на ребенка смотрели как на маленького взрослого; не знало средневековье и семейных чувств; перемены становятся заметны с XIV в., и наконец, в XVII в. происходит “открытие” детства, и ребенок становится центром “новой” семьи.

Другой темой многолетних исследований этого французского историка стала эволюция отношения человека к смерти – от естественной неизбежности (“прирученная смерть”) в средневековую эпоху до страха самим ее упоминанием (“перевернутая смерть”) в наши дни.

С начала 70-х гг. французские историки заговорили об “исторической антропологии”, хотя трудно было предвидеть, что последняя вытеснит историю ментальностей. Одновременно о ней заговорили в нескольких странах. Историко-антропологическая традиция в Великобритании несколько моложе, чем во Франции. В Англии инициатива междисциплинарных исследований исходила от представителей социальных наук, прежде всего – антропологов. Может быть, поэтому история ментальностей не получила здесь заметного развития. Может быть, здесь сказался и скептицизм англичан к самому этому термину, изобретенному по другую сторону Ла-Манша. Так или иначе эти обстоятельства определили то, что историческая антропология довольно рано выступила здесь под собственным именем.

В 1970 г. британский историк и антрополог Алан Макфарлейн издал книгу “Семейная жизнь Ральфа Джосселина, священника XVII в.” с подзаголовком “Очерк исторической антропологии”. Это исследование, основанное на дневниках пуританина Р. Джосселина, представляет собой необычную биографию вполне обычного, заурядного человека. Автора интересует детали его повседневной жизни: хозяйственные заботы, родственные связи, мысли о Боге, о грехе и т.д.

Другой благодатной темой для историко-антропологических штудий стала история колдовства и магии. Здесь также можно упомянуть Макфарлейна. В его работе “Магистраты и колдуны” исследуется охота на ведьм на уровне деревни. Для своей работы он привлек более 500 протоколов ведовских процессов в Эссексе. Макфарлейна интересовало, кто был обвинителем, а кто – жертвой обвинения в колдовстве. Автор пришел к выводу, что ведовские процессы возникали на почве конфликтов между родственниками, но чаще всего между соседями; среди “ведьм” преобладали пожилые женщины, а среди “пострадавших” - более молодое поколение, т.е. имел место еще и конфликт поколений. Несколько корректирует выводы Макфарлейна другой британский историк – К. Томас. По его мнению, “ведьмами чаще всего оказывались социально незащищенные лица, изгои, находившиеся в конфликте с общиной” (обычно – бедные женщины); “черная” магия нередко была единственным оружием слабых. Автор связывает это явление с социально-экономическими процессами той эпохи, в частности, с упадком средневековой системы деревенской взаимопомощи.

В Германии об исторической антропологии заговорили во второй половине 60-х гг. Это произошло в обстановке поиска путей методологического обновления социальной истории и при повышенном внимании к достижениям французской школы “Анналов”. Здесь была выдвинута программа преобразования социальной истории в историческую антропологию. Историческая антропология была призвана изучать взаимоотношения личн6ости и общества в их динамике, в конкретном месте и в конкретную эпоху. Предложенная программа включала в себя изучение морального поведения, семьи, процесса воспитания и т.д. В 1975 г. во Фрайбурге был даже создан Институт исторической антропологии. Целью Института было “изучение человека в его целостности”.

Однако обсуждение проблем исторической антропологии в рамках данного направления не выходило за пределы чисто теоретической дискуссии. Лишь в 80-е гг. с поворотом к микроистории немецкие историки смогли предложить свой, оригинальный вариант антропологически ориентированной истории: он получил название “истории повседневности” (Alltagsgeschichte).

Еще в 1978 г. Андре Бюргьер пророчески заметил, что “антропология для историка – лишь мимолетное заболевание”. Похоже, к настоящему времени французские историки ею уже “переболели”: в 90-е гг. во Франции усилилась критика исторической антропологии. Это было связано во многом с ростом внимания к особенном и уникальному, с развитием микроистории. Однако, в ряде стран, наоборот, наблюдается повышенный интерес к этому направлению (Германия, Италия, Испания, Россия).

Тот этап развития, который переживает сейчас историческая антропология можно назвать экстенсивным. Она “осваивает” новые страны, новые темы исследования. Не везде это направление выступает под “собственным именем”. В частности, в США она выступает как “новая культурная история” (Р. Дарнтон, Л.Хант), в Италии как микроистория, В Германии – история повседневности.

Антропологический подход в отечественной историографии в отличие от социологии и истории науки лишь только в последнее время становится актуальным и привлекательным для современных историографов. Для российского историка знакомство с исторической антропологией произошло благодаря работам А.Я. Гуревича, Ю.Л. Бессмертного, а также журналам “Одиссей” и “Диалог со временем”. Занимаясь изучением исторического контекста, историческая антропология подчеркивает значение качественного подхода. “Она изучает не столько культурный символизм вообще, сколько роль символизма в повседневности, сосредоточиваясь на изучении быта”. Согласно рассматриваемому подходу предметом истории науки, а вслед за ней и истории исторической науки становится научный быт. В энциклопедических изданиях под “бытом” понимается “уклад повседневной жизни, включающий удовлетворение материальных и духовных потребностей людей, общение, отдых, развлечения”. В соответствии со сложившимися представлениями искусство и наука противопоставляются быту. Обращаясь к изучению генерации ученых, исследователей в основном интересует “научный быт”, т.е. “уклад жизни, совокупность обычаев, привычек и нравов ученых”. Историографы, выделяя среди всей генерации ученых историков, вводят в научный оборот иную категорию - “историографический быт”. “Историографический быт” - это внутренний мир науки, “неявно выраженные правила и процедуры научной жизнедеятельности, которые являются важными структурирующими элементами сообществ ученых”. Введение этого понятия позволяет реконструировать научную повседневность и расширить проблематику историографического исследования, в частности, - обратиться к изучению субъективного фактора в развитии науки. Историографы обращаются к изучению индивидуальности историка, его влияния на развитие исторической мысли. В качестве примера можно привести работы М.Г. Вандалковской, В.П. Корзун, В.М. Панеяха, С.О. Шмидта и др. Параллельно с рассмотрением индивидуальности ученого идет поиск образа русского историка. В отечественной историографии эта проблема была поставлена впервые на теоретическом уровне И.Л. Беленьким. Его доклад на III Зиминских чтениях в 2000 году назывался “Образ историка в русской культуре XIX - XX вв. (Предварительные соображения)”. Однако, к осознанию этой проблемы исследователь пришел через анализ биографии ученого, биографического жанра в целом. В его представлении “образ” - это сложнейший конструкт, аккумулирующий в себе ценностные ориентации историка, все многообразие представлений о мире историка, его статусе и роли, а также особую интеллектуальную напряженность коммуникативных процессов и персонологических отношений как среди современников, так и среди последующих поколений, что очень ярко выражается формулой “историк в глазах современников и последующих поколений”. Ценностные ориентации историков стали предметом исследования многих историографов. В частности, в монографии В.П. Корзун “Образы исторической науки на рубеже XIX - XX вв.” эта проблема рассматривается на примере творчества А.С. Лаппо-Данилевского и П.Н. Милюкова, к ней же обращается в своих статьях Е.А. Ростовцев, анализируя творческое наследие С.Ф. Платонова и А.С. Лаппо-Данилевского. Список таких исследований можно продолжить. Рефлексируя по поводу своих научных ценностей, историки выделяют черты, характерные для определенной группы исследователей, что позволяет говорить о существовании “научной школы”. Так называемому “школьному аспекту” в исторической науке посвящены работы Г.П. Мягкова, В.А. Муравьева, В.С. Брачева, А.Н. Цамутали, В.П. Корзун, Е.А. Ростовцева, Б.В. Ананьича, В.М. Панеяха, С.В. Чиркова и других исследователей.

Другой важной темой историографических исследований являются коммуникации русских историков, их личные взаимоотношения. Причем особый акцент делается на неформальных неинституализированных способах коммуникации. Здесь объектом исследования становятся кружки, салоны, журфиксы и другие неформальные объединения ученых. “Кружковая” организация повседневности создавала и воспроизводила стереотипы, которыми жили русские ученые. По мнению М.П. Мохначевой, кружки являлись своеобразными культурными порами, через которые происходило приобщение к научным ценностям, к особому миру науки. В это отношении особого внимания заслуживают статьи В.Г. Бухерта, Д.А. Александрова, монографии М.П. Мохначевой, В.С. Брачева и других исследователей. Участники кружка, как правило, репрезентовали явно или неявно свои ценности и пристрастия, выходя не только на научный, но и на обыденный уровень. Совсем иная точка зрения представлена статьей Д.А. Александрова, в которой автор представляет кружок как замкнутую форму научного быта, в которой происходит общение только между его участниками.

Как мы видим, антропологический подход во многом способствовал изменению проблематики исследования в отечественной историографии. С изучения схем развития исторической мысли, исторических направлений историографы переключились на анализ творческой личности ученого, его исследовательской лаборатории, что позволило по-иному взглянуть на уже давно поставленные вопросы, среди которых раскрытие концепции историка как сложного интеллектуального явления, находящегося в постоянном развитии.

В конкретно-исторических исследованиях настоящий бум переживает история повседневности. В издательстве “Молодая гвардия” выходит целая серия книг “Повседневная жизнь человечества”, среди которых наибольший интерес представляют “Повседневная жизнь русского гусара в царствование Александра I”, “Повседневная жизнь русского средневекового монастыря”, “Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX – XX веков: Записки очевидцев”. Однако, по мнению М.М. Крома, “эти работы описательны, эклектичны и могут быть полезны самое большее в качестве справочников”.

§2. Микроистория и изменение проблематики современных исторических исследований

 

Сам термин “микроистория” использовался еще в 50-60-х гг. (например: Ф.Броделем), но использовался с негативным или ироничным подтекстом, фактически он служил синонимом истории, занимающейся пустяками. В конце 60-х гг. этот термин употребил мексиканский исследователь Л.Гонсалес-и-Гонсалес уже в серьезном смысле. Но только в конце 70-х гг. группа итальянских историков сделала термин “микроистория” знаменем нового научного направления.

Микроистория возникла как реакция на традиционную в Италии “риторическую” историю, историю-синтез; как противовес упрощенным представлениям об автоматизме общественных процессов. Пьеро делла Франческа, Галилей, общество пьемонтских ткачей XIX в., долина в Лигурии XVI в. – эти случайно отобранные примеры показывают, что в итальянских микроисторических исследованиях анализируются как темы, важность которых признана и не вызывает сомнения, так и сюжеты, которые ранее игнорировались или же считались второстепенными, как, например, локальная история.

Важной чертой микроистории является изменение масштаба изучения: исследователи прибегают к микроанализу, чтобы разглядеть существенные особенности изучаемого явления как бы под увеличительным стеклом. Микроанализ позволяет увидеть преломление общих процессов “в определенной точке реальной жизни”.

Определений микроистории достаточно много. Почти каждый автор работ по микроистории дает свое, непохожее на другие, определение своего предмета. “Событийная история” (как у Ф.Броделя), “локальная история” (Л.Гонсалес-и-Гонсалес), “малая история” (Ричард Кобб). Некоторые оппоненты иронично определяют микроисторию как “историю с приставками” (Франко Вентури). Наиболее распространенным является следующее: микроистория – как историографическое направление, изучающее прошлую социальную реальность на основе микроаналитических подходов, сформировавшихся в современных социальных науках (прежде всего в социологии, социальной психологии, экономике и культурной антропологии), включая как выбор объектов исследования, так и соответствующие им методы (теоретический и эмпирический инструментарий). Иными словами, микроистория – это микроанализ, разработанный в социальных науках и примененный к прошлому.

Данная трактовка микроистории вытекает из понимания истории как полидисциплинарной науки, конструирующей прошлые, уже несуществующие объекты (это определение дано в рамках феноменологического подхода к изучению общества, в рамках которого социальная реальность тождественна социальному запасу знания о нем). Историческое знание в такой интерпретации является не одной наукой, а системой или совокупностью социальных наук, объектом которых является прошлая реальность. В силу своего полидисциплинарного характера история естественным образом использует достижения общественных наук, обращается к теоретическим схемам, моделям, категориям и понятиям. Однако, история заимствует методы и приемы извне с целью изучения прошлого, а не настоящего, поэтому она не может механически применять аппарат социальных наук, она должна его видоизменять и более того на основе воспринятых теорий она должна создавать свои, новые.

Итак, в идеале историки, во-первых, должны знать методологию общественных наук и уметь ее использовать; во-вторых, адаптировать и развивать инструментарий общественных наук с учетом отличий прошлых реальностей от настоящей; в-третьих, брать на себя не только аналитические, но и информационные функции, связанные со сбором и первичной обработкой данных.

Как известно, в научной терминологии “микро-“ используется в качестве первой составной части сложных слов, указывающей на малый размер объекта, к которому она прилагается. Например, микроб (микро – малый, биос – жизнь) – общее название всех микроорганизмов. Иными словами, это прежде всего характеристика размеров объекта, а не его значимости или роли. Соответственно, микроистория предполагает изучение малого исторического объекта. Небольшая величина объекта, в свою очередь, определяет специфику методов его изучения. Микроанализ – это изучение или измерение малых величин.

Однако, не все социальные дисциплины оперируют понятием микроанализа. Наиболее последовательно оно представлено в экономике и социологии. Так, объектом микроэкономики является рыночное поведение отдельных экономических агентов (домохозяйств, фирм и т.д.). Макроэкономика исследует функционирование экономической системы в целом. Наиболее близкой к истории, особенно к историографии является микросоциология, интерес которой направлен на изучение сферы непосредственного социального взаимодействия, т.е. межличностных отношений, процессов социальной коммуникации, сферы повседневной реальности и т.д. К микроуровню относится также анализ социальных групп, находящихся на стыке с социальной психологией – членство, структура, групповая идентичность, внутригрупповое взаимодействие (отношение власти, распределение ролей). Макросоциология традиционно ассоциируется с анализом крупномасштабных социальных явлений и социальных структур (нации, государства, классы и т.д.) Таким образом, мы видим, что в экономике и социологии не является школой или направлением.

Как представлен микроанализ в исторической науке? Большинство историков определяют микроисторию как направление, представленное итальянскими историками, группировавшимися вокруг журнала “Quaderni storici” и серии “Microstorie”, выходившей в издательстве Эйнауди. Хотя применение микроанализа в исторической науке начинается задолго до появления этой школы и не только в Италии. Известны работы американских авторов по новой экономической истории А.Конрада и Дж.Мейера, Р.Фогеля и С.Энгермана – 60е гг.; школа новой локальной истории У.Хоскинс, Г.Финберг, Г.Дайос; социологическая теория обмена Дж.Хомана в Англии в 60-е гг. Однако, с приходом итальянцев термин утвердился, и микроистория была институализирована. Так же, как в экономике и социологии, обращение к микроанализу в истории было реакцией на доминирование макроподхода. Другой важной причиной появления микроистории была сциентистская реакция на постмодернизм. В этой связи интересно высказывание самого К.Гинзбурга: “В последнее десятилетие Джованни Леви и я все время полемизировали с релятивистскими взглядами, среди которых – разделяемый и горячо отстаиваемый Ф.Анкерсмитом, сводящий историографию к текстуальному измерению и лишающий ее какой бы то ни было познавательной ценности”.

Как правило, историк в своей профессиональной деятельности индивидуален, одинок. Поэтому наиболее приемлемым для целостного освоения является микрообъект. Именно в рамках микрообъекта историк в состоянии освоить источниковую базу, овладеть соответствующей социальной теорией и адаптировать ее к прошлому при ограниченном размере изучаемого объекта. Сегодня мы имеем достаточно много интересных примеров конструирования микроистории по образу и подобию микросоциологии и микроэкономики с применением соответствующих концепций. Ярким образцом в этом отношении являются работы Дж. Леви.

Приведем лишь некоторые примеры продуктивного использования социальных теорий микроанализа в работах Леви. Из микроэкономики он использовал концепцию “ограниченной рациональности” поведения экономических субъектов, разработанную Г.Саймоном, и неоинституциональную теорию функционирования рынков, которая восходит к работам Р.Коуза. Из аппарата микросоциологии Леви заимствует теории символического интеракционизма (Дж.Г.Мид, Г.Блумер); “масштабов социального взаимодействия” Дж.Хоманса и т.д.

Феномен Леви демонстрирует еще одну особенность положения истории. В силу нехватки людских ресурсов историк обречен на междисциплинарный, а точнее, на полидисциплинарный подход. Конечно, Леви в этом смысле уникален. Он выбирает один объект и прикладывает к нему десяток теорий, в отличие от социальный наук, где одна теория прикладывается ко многим объектам.

Микроанализ в определенной мере предлагает решение давней проблемы исторического исследования: эксперимента. Конечно, речь идет не о постановке эксперимента, но о некотором подобии экспериментальной проверки теории. При этом соблюдается условие экспериментального подхода: эксперимент имеет смысл лишь в том случае, если он может потерпеть и неудачу.

Еще одно бесспорное достижение микроистории относится к области выполнения информационной функции – сбора и обработки источников. Результатом пристального изучения, основанного на микроанализе, стало создание новых типов коллекций источников.

Другое понимание микроистории представлено творчеством Карло Гинзбурга. Притом Гинзбург рассуждает по поводу возможностей микроистории и профессионализма историка. (см. о Гинзбурге).

Интерес к микроистории в нашей стране выразился в работах Ю.Л. Бессмертного. Его казуальная история как раз и пытается разрешить вставшую перед микроисторией дилемму. “Добиться сочетания анализа массовых феноменов с анализом индивидуального поведения людей разного статуса – вот один из первых императивов подлинно современного исследования частной жизни и роли в ней индивида”. При этом деяния человека и его переживания рассматриваются как “взаимосвязанные проявления” “ментальных стереотипов” и “индивидуальных импульсов”. Для разрешения этой дилеммы Бессмертный вводит понятие “казуса”. “Всякий поступок есть не механическое следование той или иной норме и не воспроизведение традиционного обычая, а тот или иной казус человеческого поведения … Каждый индивид действует, исходя из обстоятельств конкретной ситуации, в которой он находится и которая зависит от его материальных ресурсов, а также когнитивных и культурных возможностей”.

Ю.Л. Бессмертный рассматривает казус в двух аспектах: как нечто стереотипное, которое мы вычленяем из общей массы и которое ярко иллюстрирует общую психологию, реальную социальную практику, и как нечто универсальное, неповторимое, как отклонение от этой сложившейся практики, как не вписывающееся в общую коллективную психологию, стереотип поведения. Но в то же время этот уникальный казус может послужить точку отсчета, началом развития иной социальной практики, иного стереотипа поведения, характерного для более позднего этапа развития общества.

“Исключительные казусы … важны сами по себе. С их помощью исследователь может нащупать спектр возможностей индивида в данной среде и через них уловить не только ее общие характерные черты, но и уникальность культурной традиции, складывающейся в каждом конкретном казусе. В первую очередь имеется в виду понять, насколько индивид … в состоянии пренебречь обычными стереотипами и действовать вопреки им. Индивид, которому это удавалось, заслуживает специального внимания. И не только потому, что он создает своими действиями прецедент для девиантного поведения в данном обществе. Не менее (если не более)важно понять его собственное своеобразие , импульсы и стимулы его нестандартных интенций, их резонанс и последствия для культурных канонов”. Этот свой тезис Бессмертный доказывает на основе анализа поведения индивидов средневекового общества. “Индивид традиционалистского общества, поступающий нестандартно, оказывается, по выражению Л.М. Баткина, “точкой бифуркации”, феноменом, позволяющим проверять прочность традиционных норм, возможность их взлома. Когда мы имеем дело с подобными ситуациями, традиционалистский индивид “уже не просто подтверждал или варьировал общее, но выходил на границы своей ментальности”. Здесь закладывались возможности для “исторического движения культуры””.

“Исключительные казусы могли – при определенных условиях – выступать как пресловутые “локомотивы истории”. Фигурировавший в этих казусах индивид не просто варьировал обычные стереотипы, но “выходил на границы своей ментальности”, выступал как творец новых культурных норм. А это значит, что еще до эпохи Ренессанса и до рождения новоевропейской личности прижизненный опыт индивида мог как бы оттеснять опыт предшествующих поколений, мог становиться движущей силой культурных сдвигов в частной жизни”.

“Сумеем ли мы увидеть всю напряженность отношений между стереотипным и индивидуальным в истории, если разрешим себе считать заведомо приоритетным что-либо одно из них?”. В первую очередь надо отметить, что без внимания к глобальному невозможно осмыслить индивидуальное. Ибо всякая индивидуальность можеть быть обнаружена лишь на фоне массового и стереотипного. Но для историка значима и обратная установка: посильно уразуметь (осмыслить) глобальное можно только с учетом того, что реализовываться оно может лишь в индивидуальном. Историк имеет дело с живыми людьми, и без уяснения их сознательного вмешательства в ход событий … осмыслить историю не представляется возможным. Необходим параллельный анализ и индивидуального и стереотипного поведения, необходимо нащупать выход из этой двойственности.

Столкновение массового (и стереотипного) с индивидуальным – едва ли не главный исток конфликтов в реальных человеческих взаимоотношениях. Исследование этого столкновения предполагает потребность в параллельном анализе обоих этих аспектов. Напряженность отношений между стереотипным и индивидуальным в истории требует для их осмысления более чем взвешенного подхода к рассмотрению обеих этих сторон прошлого и не терпит априорного признания приоритета за какой бы то ни было из них.

Одна из глобальных проблем социальных наук – соотношение микро- и макроподходов, соотношение индивида и группы в обществе. В решении этой проблемы Ю.Л. Бессмертный все симпатии отдает Жаку Ле Гоффу. Исследования Ле Гоффа ориентированы на выявление типов человека в средневековье: “монахи”, “воины”, “горожане”, “интеллектуалы”, “купцы”, “женщины”. Идя таким путем, историк может осмыслить лишь обобщенный образ индивида того или иного времени. Однако, этот образ не позволяет представить неординарное, особенное, из ряда вон выходящее.

Более удачным опытом рассмотрения казуального Ю.Л. Бессмертный считает работы американских исследователей Франции вв. – Натали Земон Дэвис и Роберта Дарнтона.

Концентрация внимания на сравнительно небольших исследовательских объектах (деревня, семья, индивид). Это помогает всестороннему изучению личных контактов отдельных индивидов, имея в виду контакты, обусловленные не только хозяйственными особенностями или социальным положением, но и родством, свойством, личными пристрастиями, общностью социокультурных представлений, возрастной близостью и т.п. Предмет исторического анализа, хотя и минимизируется, становится гораздо более многоплановым. Проясняются сложные сети социальных взаимосвязей, в которые был включен каждый из исследуемых индивидов.

Вырисовывается спектр социальных возможностей, открывавшихся перед тем или иным индивидом или их группой. Это может помочь выявлению взаимозависимости самых разных устремлений и предпочтений человека, так же как уяснению импульсов взаимопритяжения и отталкивания внутри социальной группы. Параллельное изучение ряда взаимодействующих индивидов открывает в подобных случаях путь к осмыслению того, как сочетались индивидуальное и повторяющееся, объективное и субъективное в деятельности и поведении человека.

Необходимые для микроисторического анализа сведения содержатся … в казуальных материалах. Ограничения микроисторического анализа обусловлены как лаконичностью многих источников, так и сложностями распространения полученных выводов за пределы изученных текстов. Поэтому микроистория – это средство исторического познания.

Это направление в современной отечественной исторической науке становится популярным. В 1990-е гг. – начале XXI в. выходит целый ряд статей и монографий, посвященных теоретическим вопросам применения микроисторического подхода, переводятся на русский язык программные статьи крупнейших теоретиков и практиков микроистории: К. Гинзбурга, Дж. Леви, Э. Гренди, Х. Медика, Ж.. Ревеля. Микроистория как исследовательский подход используется и в конкретно-исторических работах, посвященных различным сюжетам российской истории.

§3. Гендерные исследования в зарубежной и отечественной традиции

 

Гендерная история, развиваясь в рамках “новой социальной истории”, является частью нового междисциплинарного научного направления – гендерных исследований. Появление гендерных исследований относится к концу 1970-х – началу 1980-х гг. и неразрывно связано с женской историей и феминистским движением.

“История женщин” как самостоятельная историческая субдисциплина сформировалась в Западной Европе в конце 1960-х – 1970-е гг., хотя “женская тема” была известна западной исторической науке уже на рубеже XIX - XX вв. Женские исследования в США возникли “одновременно с этническими и черными исследованиями в ответ на растущую критику в адрес консерватизма и дискриминационных политик в академии, … как необходимый шаг с целью пересмотра роли женщины и других маргинальных групп в обществе”. Современные историки насчитывают четыре стадии эволюции “истории женщин”: на первой – происходило создание новой академической дисциплины женских исследований (women’s studies) в США; на второй – ее институциализация и интеграция в высшее образование США и ориентация на междисциплинарную методологию; на третьей – развитие принципа мультикультурализма, учитывающего “опыт женщин всех рас, этнических групп, социальных слоев, сексуальных ориентаций”; на четвертой стадии - глобализация женских и гендерных исследований с включением стран Европы, Африки, Азии, Америки.

К середине 80-х годов в центре внимания оказалось изучение изменений социальных и культурных категорий. Особое значение приобрела историческая и социальная психология, широкое распространение получила “история ментальностей”. Именно “история ментальностей подвела исследователей к выводу о необходимости изучения “женской истории”, которая приближает к пониманию общего и особенного, сходного и отличного в эволюции духовного мира мужчин и женщин. Новые подходы к историческому знанию убедили к тому же в том, что “женская история” не только событийна, но и, как правило, аффективна, то есть почти всегда предполагает не только перечисление фактов, но и драматизацию прошлого, и – следовательно – состоит не только из цепи событий, но и связанных с ними переживаний, рефлексий”. “Она предполагает не только экспертизу социально-исторических явлений с учетом фактора пола, но и изучение опосредованной отношениями полов социальной действительности, ее изменений в пространстве и во времени. Предметом исторической феноменологии являются “изменения опосредованной женским полом действительности “в пространстве” и “во времени””, т.е. “женщины в истории”, история изменений их социального статуса и функциональных ролей, “женская история”, история, увиденная глазами женщины и написанная с позиций женского опыта.

В СССР главным препятствием для развития женских исследований, также как и для других новых направлений в исторической науке во многом являлся глубоко укоренившийся классовый подход. Однако, уже в 1980-е гг. появились первые исследования, посвященные “женской теме”. Как верно заметила современная исследовательница Н.Л. Пушкарева, “многие наши ученые были подобны мольеровскому Журдену: как он не подозревал, что говорит прозой, так и они вели свои исследования “женской темы”, не называя их историко-феминологическими, и вырабатывали новые методы анализа, не зная, что за “железным занавесом” делают то же самое”. Подобное происходило не только с “женской историей”, но и с историей ментальностей и исторической антропологией. А.Я. Гуревич в своих воспоминаниях ярко показал этот момент значимости и востребованности собственных исследований в мировой исторической литературе: “И вдруг я обнаружил, что то, о чем я пишу, представляет интерес для немецких и французских историков, для английских, итальянских, японских, испанских и американских… Историк, работающий в Москве или в Калинине, … и не только не имевший возможности поехать на Запад, но и не представлявший себе, что это когда-нибудь станет возможным, - мне иной мир казался находящимся в другом измерении, - ощущение, которое в то время было, вероятно, у многих людей нашего поколения, - убеждается в том, что часть историков этого мира иного занимается теми же проблемами, что и он, и то, что делает он, представляет для них интерес”.

В 1980-е гг. ключевой категорией анализа становится гендер. Возникновение и популярность гендерной истории было обусловлено несколькими обстоятельствами. Во-первых, расширением методологической базы междисциплинарных исследований и созданием новых комплексных объяснительных моделей. Во-вторых, появлением гендерной концепции в социологии и ее “встреча” с “женскими исследованиями” в истории. В-третьих, всеобщее желание преодолеть начавшееся обособление “женской” и “мужской” истории.

Английское слово gender (гендер) пришло в русский язык сравнительно недавно и в самом общем виде означает – пол, хотя дословно “gender” переводится как “род” в лингвистическом смысле слова (род имени существительного). Этот термин был введен в научный оборот психоаналитиком Робертом Столером в 1963 г. С конца 70-х гг. “многие гуманитарии приняли толкование “гендера”, предложенное И.Гофманом, увидевшим в нем систему межличностного взаимодействия, посредством которого создается, подтверждается и воспроизводится представление о мужском и женском как категориях социального порядка”. В 1980-е гг. “гендер” как “пол-род” был противопоставлен “полу-сексу”, который в качестве причины неравенства между полами называл биологический детерминизм. “В отличие от понятия “пол-секс”, гендерный статус и, соответственно, гендерная иерархия и гендерообусловленные модели поведения задаются не природой, а “конструируются” обществом, предписываются институтами социального контроля и культурными традициями”, поэтому гендерные исследования в целом направлены на изучение половых особенностей социального поведения людей, т.е. “мужского” и “женского”. Особый интерес для исследователей представляет происхождение половых различий. “Одна группа ученых полагает, что различия между полами основаны на реальных биологических признаках и “программируют” отличия в социальном поведении мужчин и женщин. Другие считают, что половые отличия носят ментальный характер. Самовосприятие человеком своего пола подвержено влиянию, более того, является продуктом той культурно-гендерной системы, в которой он живет”. Гендерная методология позволяет опровергнуть идею об извечной определенности, некоей “данности” в развитии полов.

Основные методологические положения гендерной истории были сформулированы Джоан Скотт в программной статье “Гендер – полезная категория анализа”. В трактовке Дж. Скотт гендерная модель исторического анализа состоит из четырех взаимосвязанных и несводимых друг к другу комплексов: комплекс культурных символов, нормативные утверждения, социальные институты и организации, самоидентификация. Это позволяет охватить все возможные измерения социума – от системно-структурного до индивидуально-личностного. “В тематике гендерной истории отчетливо выделяются ключевые для ее объяснительной стратегии узлы. Каждый из них соответствует определенной сфере жизнедеятельности людей прошлых эпох, роль индивидов в которой зависит от их гендерной принадлежности: “семья”, “труд в домашнем хозяйстве” и “работа в общественном производстве”, “право” и “политика”, “религия”, “образование”, “культура” и др.”.

Основные направления исследований в области гендерной истории представлены в учебном пособии А.Б. Соколова “Введение в современную западную историографию” (Ярославль, 2002). Автор, руководствуясь классификацией Дж. Скотт, делит все труды по гендерной истории условно на две группы. “К первой группе относятся работы, в которых гендерный фактор способствует раскрытию отношений между людьми в обществе; в другой группе исследований акцент сделан на использование гендерного анализа для понимания природы власти”.

К первой группе, по мнению А.Б. Соколова, относятся многочисленные труды, касающиеся темы сексуальности, в которых она рассматривается как один из основных инструментов для установления иерархии социальных отношений в обществе. Так, работа Баре-Дюкроко “Любовь во времена Виктории” раскрывает сексуальное поведение мужчин и женщин из рабочих низов Франции XIX в. Автор удачно отобразил противоречие, сложившееся во французском обществе описываемого периода: невероятная скромность в речах, жестах и одежде сочеталась с постоянным обсуждением темы сексуальности в медицинской, педагогической, религиозной и реформистской литературе. Одним из важных аспектов поставленной темы являлась проституция, которой посвящены монографии Т.Фишер “Проституция и викторианцы” (L., 1999) и А.Корбина “Женщины внаем. Проституция и сексуальность во Франции после 1850 года” (Cambridge, 1990). Авторы обращаются к анализу государственной политики и мнения общественности по отношению к данному вопросу в Англии и во Франции соответственно.

Другая группа исследований, концентрирующаяся вокруг проблемы “гендер и власть”, рассматривает различные аспекты жизни женщины, такие как брак, работа, сексуальность, вера и т.д., с точки зрения властных, политических отношений. В этой связи показательным являются книга американской исследовательницы М.Вайснер “Женщины и гендер в Европе раннего нового времени”, в которой автор обращает внимание на усиление патернализма в период раннего нового времени, что нашло отражение в идеологии Реформации, а также труды английских исследователей, посвященные истории колониальной империи, где в противовес прежним исследованиям особо подчеркнута роль женщины в процессе колониальной экспансии и в возникновении расизма.

Наибольшее количество работ по гендерной истории принадлежит Наталье Львовне Пушкаревой. Она рассматривает гендерную историю в широком исследовательском поле исторической науки. Вполне справедливо исследовательница обращает внимание на возникновение и развитие гендерной истории наряду с новыми направлениями гуманитаристики: антропологией, постмодернизмом. Н.Л. Пушкарева отмечает существенную эволюцию, которая претерпела гендерная история в 90-е гг. “Как ответ на существование “женской истории” в 90-е годы появилась “история мужчин и мужественности”, что … стало первым шагом к появлению действительно гендерной истории – истории взаимоотношений полов. “Лингвистический поворот” в общественных науках, интерес к главному “инструменту” гуманитария – языку способствовали появлению нового направления гендерных исследований – так называемого “женского письма”. “Историки-феминологи, работающие со свидетельствами утраченной реальности, подтвердили, что через язык женщина была “изгнана” из текстов, составлявшихся мужчинами. Сторонницы “гендерной истории” призвали вернуть ее обратно – опять же через язык – изучая особенности “женского письма” (более аффектированного, “нескрываемо субъективного”, с обозначенным и выраженным “телесным желанием”) и сравнивая его с “письмом мужским” (выражающим, как считают феминистки, имманентно присущее мужчине – в силу того, что оно ему “дается” обществом – право на привилегии и на выбор)”.

Copyrigt © Кафедра современной отечественной истории и историографии Омского государственного университета им. Ф.М. Достоевского, Омск, 2001-2016 гг.