Карта сайта
Поиск по сайту

История кафедры и ее место в структурах университета | Преподаватели | Аспиранты и магистранты | Наши партнеры | Страница для студентов | Дипломные работы | Конференции | Текущая работа в грантах | Наш диплом | CD-курсы | Наши гости | Электронные версии изданий | Словарь | Концепт-страница | Наши печатные проекты
Курсовые работы | программы дисциплин
Шепелева В.Б. Программа по отечественной истории | Шепелева В.В. Материалы по отечественной истории | Волошина. Программа по отечественной истории и семинары | Кузнецова О.В. Программа по источниковедению | Кузнецова О.В. Дополнительные материалы по источниковедению | Корзун В.П. Программа по историографии | Корзун В.П. Дополнительные материалы по историографии | Бычков С.П. Программа по историографиии ХХ века | Бычков С.П. Дополнительные материалы для заочников | Кожевин В.Л. Программа по истории Сибири | Кожевин В.Л. Дополнительные материалы по истории Сибири | Шепелева В.Б. Программа по палеографии | Шепелева В.Б. Дополнительные материалы по палеографии | Мамонтова М.А. Программа по истории архивного дела | Мамонтова М.А. Программа по архивной практике | Общая и дополнительная информация по архивной практике | Бычков Программа по религиозно-философскому Возрождению | Бычков Дополнительные материалы по спецкурсу "Интеллигенция" | Бычков С.П. Программа спецкурса по эмиграции | Бычков Дополнительные материалы спецкурса по эмиграции | Бычков С.П. Проект История России в образах отечественного кинематографа | Волошина В.Ю. Спецкурс по масонству программа | Кожевин В.Л. Спецкурс Фалеристика. программа | Кожевин. В.Л. Спецкурс по офицервству | Программа по архивной практике | Программа Кузнецова- Корзун введение в историческое исследование | Практикум по спецкурсу Корзун-Кузнецовой | Рыженко В.Г. Культура региона. | Рыженко ХХ век революция и культура. Программа и метод указания | Рыженко. Человек. Город.Культура. Программа спецкурса | Шепелева. Спецкурс по Федорову. Программа | Шепелева В.Б. Синергетика. Программа | Мамонтова М.А. Современная историография антропологический аспект | Дополнительные материалы по курсу политологии | Факультет международного бизнеса | Рыженко В.Г. Дополнительные материалы по истории культуры
Экзаменационные вопросы очное отделение 2003-2004 уч. год | Сидорова. Историческая наука СССР в первые послевоенные годы | Свешников. Историческая наука в 1980-х | Мамонтова Историческая наука на рубеже веков. Новые методологические направления


Свешников. Историческая наука в 1980-х

1. Попытки партийно-государственного обновления и их влияние на историческую науку. Историческая наука и конъюнктура.

 

С 1985 года отечественная историческая наука вступает на путь качественных принципиальных изменений, которые в своем итоге привели к разложению советской историографии как специфического исторического феномена. Необходимо отметить, что все эти изменения наука переживает как часть общества и связаны они оказались в значительной степени с общими процессами, протекавшими в обществе, и в частности, с изменением политического курса советского руководства, с реформами, проходившими в Советском Союзе под лозунгом перестройки советского общества. Изменения носили действительно принципиальных характер, а наука, оставшись при этом наукой, за совсем небольшой промежуток времени становится совершенно другой. определяющим тут оказываются даже не изменение тематики и методологии исторических исследований, не разрушение "железного занавеса" между "марксистской" и "буржуазной" науками и встраивание отечественной историографии в международный мир "Большой науки", а разрушению системы идеологического контроля науки со стороны власти и государства. Наука, в результате обретает свободу, но теряет опору. И эта ситуация становится достаточно непростой для советского исторического научного сообщества, которое так или иначе уже адаптировалось к жизни "под контролем". Теперь же кардинально меняется и место истории в обществе и, в частности, в системе образования, меняются, условно говоря, настроения научного сообщества, меняется дискурс исторической науки. Нельзя сказать, что профессиональные историки выступили инициаторами подобных изменений. Скорее наоборот, большинство историков оказалось неготовым к этим изменениям и воспринимала их как некий "ответ" исторической науки на "вызов", т.е. перемены происходящие в советском обществе. "Внутринаучные" предпосылки для таких изменений, на взгляд историков, безусловно, были, но они не достигли еще той критической массы, которая ведет за собой "научную революцию". Большинство историков ратовало за взвешенные и осторожные шаги "перестройки науки" и сохранение основ и принципов профессиональной научной деятельности. Весьма показательно, что в этот момент вновь актуальной становится тема кризиса исторической науки, только в данном случае говорят о "современном кризисе исторической науке", связывая, впрочем, его с самыми различными тенденциями в отечественном и мировом гуманитарном знании.

Попытки исследования истории исторической науки периода перестройки предпринимались целым рядом как отечественных (Г.А. Бордюгов, В.А. Козлов, А.П. Логунов, И. Д. Чечель, А. Н. Сахаров), так и зарубежных (М. фон Хаген, Р.У. Дэвис, Б. Бонвич ) исследователей, выводы которых мы постарались использовать при написании данного очерка. Но при этом сразу следует отметить, что ввиду сложности и неоднозначности изучаемых явлений невозможно претендовать на создание в небольшом по объему очерке всеобъемлющей обстоятельной картины. Мы попытаемся лишь субъективно обозначить некоторые аспекты процессов, протекавших в исторической науке этого периода и связанных с качественными изменениями исторической науки. Дело в том, что многие профессиональные историки, особенно занимающиеся изучением конкретно-исторических тем, продолжали работать во "внутреннем режиме старой науке", следуя позитивистской по сути "идеологии профессионализма". Работы написанные этими авторами, порой, действительно являются серьезным вкладом в развитие той иной научной проблемы. Но они не отражают специфику нового этапа в развитии исторической науки СССР и потому в большинстве своем остаются за пределами нашего рассмотрения. Нас интересует проявление качественно нового или воспринимавшегося и заявлявшего себя в качестве такового. Работы в которых отразилась специфика. И, соответственно, мы далеки от оценки подобных работ как некой "идеологической пены", которая не повлияла на развитие профессиональной науки. Пусть речь идет иногда и о публицистике, тесно связанной с конъюктурой, но влияние подобных работ на процессы протекавшие в данный период в исторической науке отрицать невозможно.

Изменения в политическом курсе советского руководства, приведшие в конечном итоге к распаду СССР как единого государства, безусловно следует связывать с приходом на пост Генерального секретаря ЦК КПСС в апреле 1985 г. М.С. Горбачева. Сейчас, вряд ли можно говорить о четкой программе реформ, существовавшей у советского политического руководства, которую оно последовательно стремилось реализовать. Скоре всего для определения характера реформ больше подходит метафора "снежного кома". На определенном этапе реформы "вышли из под контроля". И, следовательно, это означает, что общество так или иначе было готов включится в "перестройку", получив первоначальный толчок. Но толчок этот безусловно исходит от политической элиты.

Уже на апрельском пленуме ЦК КПСС заявляется о новой "концепции ускорения социально-экономического развития страны", важную роль в реализации которой должен играть человеческий фактор. Понятно, что фактически речь идет о "новом сочетании приемов традиционного советского опыта" с использованием традиционной советской риторики и идеологии, но показательной оказывается уже высказанная "с высокой трибуны" идея необходимости проведения реформ советского общества. Хотя первоначально реформы связывались с производственной и социально-экономической сферами, очевидная для власти трудности их проведения (а фактически, экономический кризис в стране) привели к выводу о необходимости "распространения концепции ускорения и на общественные отношения", о чем и было заявлено на очередном XXVII съезде КПСС в феврале 1986 г. Параллельно с этим руководство страны заявляет о формируется концепция "нового мышления". Ее основой было признание "приоритета общечеловеческих ценностей над классовыми". Эта концепция в первую очередь была взята за основу при выработке нового внешнеполитического курса страны, став основой для "построения диалога между странами с различным социальным строем и идеологией". Но большое значение она имела и для изменения внутренней жизни страны. По мнению авторов "Курса советской истории" :"Это означало радикальную смену незыблемых долгие годы основ коммунистической идеологии и инициировало качественно новые процессы внутри страны, в корне меняло содержание всей духовной жизни общества. Внутри страны был смягчен духовный климат, прекратилось преследование инакомыслия. Из мест заключения были освобождены диссиденты. … Вместе с тем на первом этапе … речь не шла об изменении природы существующего строя, отказе от основных принципов советской власти. Провозглашались только те перемены, "которые укрепляют социализм, делают его политически богаче и динамичнее"".

Январский пленум 1987 года подтвердив нарастание "кризисных явлений" провозглашает широкий "курс на перестройку" результатом реализации которого должно было стать построение новой модели общества "социализма с человеческим лицом". Было заявлено о необходимости глубоких демократических преобразований и выдвинут лозунг "Больше демократии, больше социализма!".

Тесно связанной с этой программой была так же инициированная властью политика "гласности", означавшая свободу и даже желательность публичного обсуждения различных проблем советской истории и современности. Именно под этим лозунгом происходит настоящий бум публицистических изданий и телевизионных программ, пользовавшихся невиданной ранее в Советском Союзе популярностью. "Гласность" очень быстро вышла за рамки очередной идеологической компании. Все большее и большее значение приобретает тема критики недостатков советского политического строя, его руководителей, а затем и самой идеи социализма. …

При обосновании идеи реформ советского общества важную роль должно было играть по мнению политического руководства и историческое знание. Власть обращается к идеи очищения идеалов социализма, деформированных в ходе исторического развития СССР в первую очередь "ошибками" прошлого руководства. Выявлению этих ошибок должен был способствовать "непредвзятый, свободный от догматизма, подлинно научный" взгляд на историю советского общества. Важную роль в этом должно было играть так называемое "выявление белых пятен" советской истории, т. е. изучение проблем и фактов отечественной истории замалчиваемых или искажаемых "официальной историографией", например, политических репрессий 1930-х гг.

Таким образом, "внешним" стимулятором "обновления" исторической науки выступило политическое руководство страны. Еще в октябре 1986 г. проводится Всесоюзное совещание заведующих кафедрами общественных наук высших учебных заведений на котором провозглашает новый партийный курс в сфере преподавания общественных наук. "Партийное руководство настораживало падение престижа общественных наук, не устраивало, что они перестали играть роль активного инструмента в идеологическом воздействии на молодежь. На совещании критиковался схематизм и догматизм в изложении принципиальных вопросов, сухость и невыразительность основных учебников и пособий по общественным наукам. … от обществоведов потребовали подготовки принципиально новых учебников".

Историков ориентировали на "воссоздание правды жизни, правды истории", но при этом задавался и некий концептуальный, идеологический каркас для написания "принципиально новой истории советского общества", т.е. механизм партийно-государственного контроля над исторической наукой фактически должен был сохранится. "Историческая наука по прежнему должна была опираться на ленинское наследие, хотя и очищенное о сталинских деформаций, на решение последних партийных съездов и пленумов ЦК КПСС, общечеловеческие ценности и принципы нового мышления…". Был сформулирован новый идеологический правительственный заказ, и следуя устоявшейся традиции участники совещания пообещали "перестроить" историческую науку.

В наиболее общей форме концептуальные основания нового правительственного взгляда на историю были выражены в докладе М.С. Горбачева на октябрьском Пленуме ЦК КПСС, посвященном 70-летнему юбилею Октябрьской революции. В нем говорилось о "правильности" и неизбежности исторического пути к социализму, но и о необходимости написать всестороннюю и объективную историю советского общества для осознания этого пути. Переосмысление прошлого выступало в качестве важнейшего фактора для дальнейшего движения по пути социалистического строительства. "Честное понимание как огромных наших достижений, так и прошлых побед, полная и верная политическая их оценка дадут настоящий нравственный ориентир на будущее".

В докладе говорилось не только о важности осмысления прошлого ("Наш путь первопроходцев – огромен и сложен. Его кратким анализом не охватишь, не обнимешь. И тяжесть материального нравственного наследия старого мира, первой мировой и гражданских войн, интервенции. И новизна преобразований, связанные с ними надежды людей, темпы и масштабы вторжения нового, непривычного, не оставляющие подчас времени, чтобы оглядеться, поразмыслить и субъективные факторы, игравшие подчас в периоды революционных бурь. И проникнутые максимализмом революционной поры, подчас упрошенные, спрямленные представления о будущем. И чистое, неистовое стремление борцов за новую жизнь сделать все как можно быстрее, лучше, справедливее.

Пройденное – его героизм и драматизм – не может не волновать умы современников. История у нас одна. Она не обратима. И какие бы эмоции она у нас не вызывала – это наша история, она нам дорога"), но и задавался некий концептуальный каркас этого нового объяснения. В основе его лежали идея о правильности и неизбежности социалистической революции в России, о важности и продуктивности ленинских идей построения социализма (" в последних, необычайно насыщенных интеллектуально и эмоционально ленинских работах сложилась система взглядов и сама концепция строительства социализма в нашей стране. Это – огромное теоретическое богатство партии." ) и об "искажении" ленинского плана сталинскими деформациями. Открыто говорилось о необходимости осознать и осудить репрессии 1930-1950-х гг. "Вина Сталина и его ближайшего окружения перед партией и народом за допущенные массовые репрессии и беззакония огромна и непростительна. Это – урок для всех поколений" – говорилось в докладе.

Фактически, политическое руководство обращается к профессиональным историкам с пожеланием написать новую версию истории. Понятно, что речь идет именно об истории советского общества, которая становится наиболее актуальной тематикой научных исследований. Эта "новая" история должна быть свободна от характерных для "старой" истории "схематизма и догматизма". И значение этого призыва к воссозданию сложной и неоднозначной картины прошлого, признание необходимости объективного "свободного" исследования трудно переоценить. Историческое знание провозглашается не только важным и даже необходимым, но и свободным.

Понятно, что "новая" картина истории, предлагаемая в докладе, во многом строилась с опорой на штампы и мифы советской идеологии, укоренившиеся в массовом сознании, воспроизводимые по большей части неосознанно. Но сам призыв к переменам имел огромное значение.

Мы далеки от того, чтобы повторять старую "советскую" схему развития исторической науки под чутким руководством партии, согласно которой следование нового нормативного документа вело к выходу науки на новые рубежи. Эта схема оправдывала политическую и идеологическую конъюктурность советской историографии. Но в данном случае очевидно, что призыв к переосмыслению прошлого исходил от власти и прозвучал с "высокой трибуны".

Власть не ограничивается призывами. Политическим руководством создаются новые организационные структуры, так или иначе связанные с изменением осознания прошлого. В сентябре 1987 г. была образована Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с политическим репрессиями 1930-1950-х гг. В результате ее деятельности были реабилитированы около миллиона репрессированных граждан, в том числе крупные государственные и партийные деятели (Н.И. Бухарин, А. И. Рыков и др.). Тем самым официально, на уровне государственной политике признается не только существование массовых репрессий, но и их незаконность и бесчеловечность. В ходе процессов реабилитации власть обращается за помощью ("консультациями") к профессиональным историкам. Но делается это весьма характерно, с очевидными сомнениями в необратимости и радикальности "перемен". Типичный пример подобной консультации приводят в своей книге Г.А. Бордюгов и В.А. Козлов: "Весной 1987 г. одного из авторов этой книги пригласил к себе вновь назначенный заместитель директора ИМЛ при ЦК КПСС В.В. Журавлев и попросил подготовить справку, связанную с реабилитацией Бухарина. Сегодня кажется странным, но тогда этот разговор Журавлев предпочел вести в коридоре, а не в своем кабинете, и разговаривали собеседники между собой почему-то вполголоса".

От партийного руководства исходит инициатива и в изменениях в области архивной политики. Уже на Всесоюзном совещании заведующих кафедрами общественных наук высших учебных заведений член Политбюро ЦК КПСС Е.К. Лигачев говорил о необходимости "разумного и взвешенного решения" проблемы доступности архивов. 3 декабря 1986 г. "постановлением Секретариата ЦК КПСС для решения вопросов, связанных с расширением доступа к архивам … была создана специальная комиссия. По рекомендации комиссии к маю 1987 г. 14 министерств и ведомств перевели из режима ограниченного пользования в открытое хранение 767 195 архивных дел ЦСУ СССР – 92589 единиц хранения". Создается новый печатающийся огромным тиражом журнал "Известия ЦК КПСС", в котором публикуются неизвестные ранее архивные документы, связанные с деятельностью партийного и государственного руководства страны. В целом можно согласится с В.П. Козловым в том, что "в 1988-1991 гг. в архивах России и СССР была осуществлена , пожалуй, наиболее масштабная работа по уточнению режима хранения архивных документов и снятию с них ограничений на доступ".

Важной вехой, знаменующей изменение "политики государства по отношению к прошлому", и демонстрирующей либерализацию этой политики оказалось торжественное празднование Тысячелетие принятие христианства на Руси, которое состоялось в 1988 г. Это означало, что атеистическое по своей официальной идеологии государство готово признать положительный вклад христианства в историю России, важную роль, которую сыграло христианство в развитии русской культуры и значение его для современной жизни общества. Официального отказа от этой идеологии не прозвучало, но церковь была "легализована". В течении 1988 г. впервые в истории советского государства проводят достаточно многочисленные праздничные мероприятия. В средствах массовой информации говорится о значении христианских идей для формирования современной культуры. Появляется и целый ряд научно-исторических трудов, посвященных роли православия в истории России, в написании которых принимают участие известные историки. Наиболее значимым из них является коллективная монография "Русское православие. Вехи истории" под А. И. Клибанова, в которой предпринимается попытка описания исторического значения православия в русской истории. Христианство, впрочем, рассматривается в книге как историческое явление, и "позитивность" христианства ослабевает по мере приближения к современности.

В 1989 г. на Первом Всесоюзном съезде народных депутатов, приковавшем к себе внимание всей страны, историческая тематика так же была весьма актуальна. Поднимаются вопросы о вводе советских войск в Афганистан и о секретных протоколах пакта Рибентропа-Молотова.

С 1987 г. по словам Г. А. Бордюгова и А.А. Козлова историческая наука включается в перестройку. И дело здесь, как представляется, не только в "консервативности исторической профессии". Действительно, в силу конвенционных правил, существующих в исторической профессии, историк нуждается во временной дистанции от изучаемых событий и во времени для всестороннего концептуального осмысления этих событий. От исторической науки требовалось именно целостное концептуальное видение, но при этом оговорки о сложности воссоздания объективной картины прошлого, действительно, порой воспринимались как консервативность. Не желая впадать в конъюктурность и, порой, действительно не веря в необратимость перемен, историки в большинстве своем не охотно шли на новации. Но дело еще и в том, что советская историография, как особа культурная форма, фактически нуждалась и идеологическом контроле и не могла существовать без него. Она была идеологичной по своим основаниям. И включение ее в перестройку означало вступление на путь кардинальных преобразований.

В этом плане весьма показательна полемика на страницах газеты "Правда" между редакторами двух основных вузовских учебников по истории Б.А. Рыбаковым (история феодализма) и Ю.С. Кукушкиным (советский период)с одной стороны и председателем Государственного комитета СССР по народному образованию Г.А. Ягодиным с другой стороны. В то время как химик по образованию Г.А. Ягодин доказывал необходимость переосмысления прошлого и, соответственно, написание новых школьных учебников по истории, историки утверждали, что существующие учебники соответствуют требованиям современной науки.

По мнению М. фон Хагена: "Отчасти из-за того, что институциональные положения большинства работ по истории были тесно связаны с могущественными интересами правящей системы, а так же из-за особой роли, которую играла историческая наука в создании законности и облика всех неосталинских режимов по образцу советского государства, профессиональные историки медленно реагировали на призывы Горбачева применить "новое мышление" по отношению к прошлому".

Тем не менее, определенные изменения все-таки происходят. В 1987 г. в Московском государственном историко-архивном институте начинается чтение цикла публичных лекций "Социальная память человечества". Количество желающих слушать эти лекции огромно. Институт марксизма- ленинизма проводит круглый стол по теме "Действие механизма торможения в 70-х гг.", официально подтвердив тем самым необходимость критического осмысления советского исторического опыта. В том же 1987 г. выходит в свет книга П.В. Волобуева "Выбор путей общественного развития: теория, история, современность", которая, наряду со статьями И.Д. Ковальченко и Б.Г. Могильницкого, ознаменовала научную значимость идеи альтернативности исторического развития. Для того времени эта была единственная концептуальная идея, которую могла предложить историческая наука для объяснения деформации социализма в СССР и борьбы различных вариантов ("сталинского" и "ленинского") построения социализма. Выходят написанные профессионалами, но адресованные широкому читателю сборники "Историки спорят" (М., 1988, под ред. В.С. Лельчука), в котором в форме бесед профессиональных историков рассматриваются такие проблемы как Октябрьская революция, "ленинское завещание", "нэп и его судьба", "Сталин и сталинизм", и "Историки отвечают на вопросы" (М., 1988, под ред. Н.Н. Маслова). Формулировка "вопросов" на которые отвечают историки на страницах последнего тоже весьма показательна.: "Что мешает воссоздать объективную историю партии? Расскажите об основных вехах политической биографии Н.И. Бухарина? Каковы современные оценки коллективизации сельского хозяйства в нашей стране? Что такое культ личности? Как современная наука объясняет причины временных неудач Красной Армии на фронтах в начале Великой Отечественной войны?". Показательно и то, что оба сборника вышли огромными тиражами – первый 100, второй 50 тысяч экземпляров.

В целом, несколько упрощая ситуацию, следует признать, что призывы и действия политического руководства привели к определенному результату. В итоге под воздействием целого комплекса причин, связанных с процессами протекающими в советском обществе второй половины1980-х гг. историческая наука дистанцировалась от партийного и государственного контроля. Она стала "свободной", т.е. перестала быть "советской историографией". Она постепенно вырабатывала режим собственной "научной жизни".

 

 

2. Историческая наука и публицистика

 

Период 1987-1991 гг. характеризуется огромным интересом к истории со стороны массового сознания. История (как тогда говорили "подлинная история страны") интересует всех от политического руководства до школьников и сельских пенсионеров. Об истории спорят на улицах и в учебных аудиториях. История напрямую связана в массовом сознании с сегодняшними судьбами страны. Азарт изучения "белых пятен" отечественной истории становится всеобщим и лихорадочным. Специфика запроса массового сознания привела к тому, что во многом этот спрос удовлетворялся не научной специализированной литературой, а публицистикой. Это вполне естественно. В силу своих "родовых" черт подачи информации (оперативность, компактность, понятность, фрагментарность, эмоциональная окрашенность, массовость, актуальность информации) публицистика гораздо больше подходила для решения этой задачи. За короткий промежуток времени молниеносно выросли тиражи ряда периодических изданий, на страницах которых регулярно появляются материалы, посвященные советской истории. Это в первую очередь журнал "Огонек" (редактор В. Коротич), журнал "Новый мир" (редактор С. Залыгин), газета "Аргументы и факты". Нельзя сказать, что только историческая тематика подняла читательский рейтинг этих журналов. "Современная" тематика была не менее популярной. Но стабильное внимание к истории было важной составляющей редакторской стратегии этих изданий.

Л.М. Баткин в статье, написанной в 1988 г. так описывает это процесс: "Жить не стало лучше, жить стало веселее. Газетные статьи ошеломляли. Подписчики журналов стали вынимать из почтовых ящиков нечто такое, что недавно и назвать-то вполголоса остерегались. Миллионы советских читателей, удобно устроившись в креслах и на диванах или на виду у всех в метро, увлеченно погрузились в занятия, которые три года назад квалифицировались по статье 190-й Уголовного кодекса РСФСР".

Подобная форма удовлетворения общественного интереса к истории привела (в совокупности с рядом других факторов), как представляется, к определенной трансформации массового исторического сознания. Во-первых, распад целостной картины советского прошлого (а именно этот период интересовал всех). В печати освящались отдельные фрагменты, "белые пятна", "замалчиваемые" или "искажаемые" официальной наукой. А самостоятельно выстроить из них целостную картину массовому сознанию, нуждающемуся в ней, привыкшему к ней, было достаточно сложно. Профессиональная историческая наука, которая должна была выработать концептуальное осмысление прошлого и, затем, адаптировать его, например, посредством учебной литературы к запросам массового сознания, за потоком исторической периодики явно не успевала. Кроме того, идеологическая ангажированность советской историографии обусловила рост недоверия к ней со стороны массового сознания. Во-вторых, следует отметить политизацию образа прошлого. В ситуации "каждый сам себе историк" не подготовленный профессионально к этому советский человек воспринимал прошлое через призму определенных политических конструктов. Создается несколько конкурирующих "мифов о прошлом", основными из которых являются, условно выделяемые либерально-демократический, коммунистический, национально-патриотический. (Следует отметить, что употребляемые для обозначения политической и идеологической атрибуции термины, безусловно, следует "брать в кавычки" поскольку в контексте перестройки и постсоветской России значение терминов "либеральный", "консервативный" весьма существенно отличается от их традиционного значения). Отсюда поляризация суждений о прошлом: от призыва вернуться к великой России, "которую мы потеряли", до борьбы с очернительством "великих завоеваний советского народа". Наряду с откровенно либеральными изданиями "Огонек" и "Новый мир" растут тиражи "консервативно-патриотических" журналов "Наш современник" и "Молодая гвардия". К нормальной в общем-то ситуации борьбы конкурирующих версий истории в данном случае добавляются вырастающее из советской культуры стремление к универсальности, претензии на истину в последней инстанции ("единственно верное понимание прошлого") и тесная связь различных интерпретаций истории с современной политической борьбой. Отношение к Октябрьской революции в начале 1990-х стало поводом серьезной политической борьбы.

Различные средства массовой информации старались по мере сил и возможностей участвовать в "переосмыслении прошлого". В популярнейших телевизионных передачах "Взгляд", "До и после полуночи", собиравших у экранов миллионы телезрителей, безусловно присутствовали сюжеты, связанные с исторической тематикой. Театр, телевидение и кинематограф языком документальных и художественных фильмов и постановок ( отчасти новых, отчасти "снятых с полки, как фильм А. Аскольдова "Комиссар") пытаются сказать "правду о прошлом". Фильм Т. Абуладзе "Покаяние", получивший международное признание, стал одним из "культовых" текстов эпохи. Но все-таки роль печатных изданий (газет и журналов) в этом процессе была гораздо более значительной.

Условно, все публикации, появлявшиеся на страницах этих изданий и связанные с интересом к истории, можно разделить на три группы. Первая – это художественные произведения, часто написанные задолго до времени первой публикации и в силу различных, чаще всего идеологических причин, только сейчас дошедшие до советского читателя. Значение их в "переосмыслении прошлого" как в силу политической актуальности, так и (в ряде случаев) в силу художественного воздействия, было огромным. Хотя, конечно, не художественные достоинства этих произведений привлекали массового читателя. Он искал "правды о прошлом". "Первой ласточкой" во многом спровоцировавшей интерес к советскому прошлому был роман А. Рыбакова "Дети Арбата". Именно в нем впервые в советской печати была поставлена в яркой художественной форме проблема массовых политических репрессий. Публикация романа вызвала оживленную дискуссию в печати, как о "подлинности" воссозданной в ней картины прошлого, так и о необходимости поиска новых подходов к советской истории. За этим последовала целая волна подобных публикаций. Роман "Белые одежды" В. Дудинцева описывал "лысенковщину" и гонения на советскую генетику в 1940-е гг., "Повесть непогашенной луны" Б. Пильняка предлагала новую версию смерти М.В. Фрунзе, "Ночевала тучка золотая" А. Приставкина повествовала о сталинских репрессиях против малых народов Кавказа, "Колымские рассказы" В. Шаламова – о жизни политзаключенных, роман "Жизнь и судьба" В. Гросмана давал новый взгляд на истории советского народа. Именно в этот период, кстати сказать, к массовому советскому читателю приходит "Доктор Живаго" Б. Пастернака, в котором видели прежде всего роман о гражданской войне, и большое количество произведений репрессированных или просто не укладывавшихся в "официальную" картину советской литературы русских и советских писателей (О.Э. Мандельштама, А. А. Ахматовой и др).

Вторая группа – это посвященные советской и российской истории тексты дореволюционных, зарубежных и эмигрантских писателей, историков, философов и публицистов. К массовому советскому читателю приходит "Архепелаг ГУЛАГ" А. И. Солженицина. Различные периодические издания публикуют статьи и фрагменты работ Р. Конквеста, С. Коэна, Р. Такера, М.С. Восленского, А. Авторханова. Одним ис самых популярных авторов становится Р.А. Медведев. Его работы "Они окружали Сталина", "Брежнев" и другие публикуют на страницах самых различных изданий. Происходит открытие для советского читателя Н.А. Бердяева, который по подсчетам специалистов стал "самым цитируемым автором" этого времени, Г.П. Федотова, В.С. Соловьева. При этом наибольшим вниманием пользуются не столько их собственно философские работы, посвященные проблемам онтологии, этики и эстетики, сколько историософская публицистика. Н.А. Бердяев "востребован" прежде всего как автор "Истоков и смысла русского коммунизма", Г.П. Федотов - как автор "Трагедии интеллигенции". Популярной становится идея "исторических пророчеств" великих мыслителей прошлого. Так, Ф.М. Достоевский, согласно подобной интерпретации, "предсказал" сущность "русского коммунизма" в романе "Бесы".

Но, все-таки наиболее значимой была третья группа текстов. Это собственно современные публицистические газетные и журнальные статьи, написанные современными авторами, которые пытаются понять современное состояние советского общества как результат его исторического развития. Это был наиболее многообразный, массовый и наиболее значимый для изложения информации о прошлом жанр публикаций. Авторы подобных статей действительно стали "властителям дум". Особой популярностью пользовались те работы, в которых предпринимаются попытки обобщающего анализа. Среди авторов этих статей, адресованных широкому читателю, были и профессиональные историки (Ю.Н. Афанасьев, Л.М. Баткин, выступавшие как публицисты), но численно преобладали не историки, а литературоведы, экономисты, философы, профессиональные журналисты, размышлявшие об истории как о жизненного необходимой, актуальнейшей для современной жизни проблеме. "Профессорской публицистикой" назвали этот корпус текстов Г.А. Бордюгов и В.А. Козлов. Эта же тенденция, со своей региональной спецификой проявляется и в местной прессе.

Опираясь, отчасти, на проделанный Г.А. Бордюговым и В.А. Козловым анализ исторической публицистики, мы можем выделить несколько тематических блоков, принципиальных узлов вокруг которых и завязывались дискуссии на страницах периодики.

Первый – необходимость преобразования сложившейся системы исторического знания. Историческая наука должна соответствовать требования перестройки и выработать новое понимание прошлого, способствующее ходу реформ. Только основываясь на новом понимании пройденного исторического пути можно двигаться дальше. Отсюда вытекает критика "старой" исторической науки с ее догматизмом и схематизмом, призыв изучать "белые пятна" истории. Статьи "установочно-программного" характера, в которых историки заявляют о своем стремлении принять участия в перестройке, следуя новому курсу политического руководства, не содержат, естественно, четкой программы дальнейших действий. При этом "перестройка" исторического знания мыслится за счет "объективного" и "подлинного научного" рассмотрения ключевых проблем отечественной истории, а не за счет методологических и теоретических поисков. Не подвергаются сомнению принципы "партийности" исторического знания и верности марксистско-ленинскому учению. В наиболее полном виде этот призыв был впервые сформулирован в статье Ю.Н. Афанасьева "Перестройка и историческое знание", опубликованной в журнале "Коммунист", и неоднократно переиздававшейся. Статья завершается лозунговым призывом: "Перестройка и историческая наука друг другу необходимы".

Второй блок связан с открытием всевозможных "белых пятен", т.е. неизвестных широкой общественности или искаженных "официальной историографией" фактов, событий и процессов отечественной истории. Важное место среди этого многочисленного блока статей занимают тексты о репрессиях, "подлинной жизни" советского политического руководства, выявление неизвестных ранее или замалчиваемых фактов их биографии и черт характера, реконструкция механизма принятия тех или иных политических решений. Октябрьская революция, становление "административно-командной системы", массовые репрессии 1930-х гг., неудачи Красной Армии в первый период Великой отечественной войны, хрущевская "оттепель" – вот далеко не полный список тем, находившихся в центре внимания публицистов. Именно статьи в периодических изданиях "вернули" в массовую картину истории многих "забытых" деятелей политики и культуры. Статьи о персоналиях были, пожалуй, самой востребованной формой. В первую очередь речь идет о "реабилитации" в массовом историческом сознании политических деятелей советского периода отечественной истории. Н.И. Бухарин, М.П. Томский, А.И. Рыков, Г.Я. Сокольников, Л.Д. Троцкий, Г.Е. Зиновьев, Л.Д. Каменев и др. перестают быть "врагами народа" и "шпионами". В посвященных им статьях предпринимается попытка воссоздать объективную картину их жизни и политической деятельности.

Наиболее значимой для публицистики этого периода оказалась фигура Н.И. Бухарина. Реабилитированный в 1988 г. Бухарин оказался фигурой, с которой оказалось возможным связать попытку выхода на концептуальный уровень осмысления отечественной истории, преодолевая, тем самым описательность большинства статей. В поисках концептуального объяснения востребованной оказывается идея бухаринской альтернативы сталинской модели социализма. Сама идея, кстати сказать, была высказана еще в 1970-е гг. американским историком С. Коэном, но в 1987-1988 гг. пережила в советской публицистике бурное второе рождение. Кстати сказать, и сам С. Коэн стал популярной фигурой советской публицистики этого времени. В основе концепции бухаринской альтернативы лежит обоснованная профессиональными историка идея об альтернативном характере исторического развития, о реальности исторической альтернативы сталинской модели социализма. Сталинский социализм (административно-командная система) в данном случае не выступает как неизбежное и закономерное следствие Октябрьской революции. Он наоборот, выступает как искажение подлинных принципов социализма. Возможным признается другой, более продуктивный и гуманный, вариант построения социалистического общества, связанный с дальнейшим развитием принципов политики НЭПа, сохранением рыночных отношений, встраивании через систему кооперации цивилизованного собственника в социализм . Теоретически этот путь в своих работах 1920-х гг. обосновал Н.И. Бухарин. Но к сожалению, в силу ряда причин (и в первую очередь поражения самого Н.И. Бухарина в борьбе за власть) этот вариант оказался не реализованным. Очевидно, что многие положения бухаринской модели социализма созвучны лозунгам горбачевских реформ. Идея альтернативного пути построения социализма обуславливает внимание к борьбе в политическом руководстве и актуализирует интерес к так называемому "Завещанию Ленина", т.е. циклу его последних работ, где присутствуют, в частности, критические высказывания о Сталине.

Но популярность идеи возможного гуманного социализма в перестроечной публицистике была недолгой. Ширится волна критики советского периода истории. Либеральная критика, продолжая "разоблачать" преступления сталинского режима, доходит и до критики советского строя в целом и Ленина как его основателя. На смену призыву возвращения к подлинному ленинскому учению приходит радикальная критика Ленина как политического деятеля, как мыслителя и как человека. Сформировавшийся в 1920-1930-х гг. советский режим (административно-командная система) рассматривается теперь не как искажения, а как логически последовательная реализация ленинского плана построения социализма. Рассматривается вопрос о личной ответственности Ленина за массовые расстрелы 1918-1920-х гг., его участие в гонениях на церковь. Периодически всплывает тема "немецкий денег и русской революции". Г.А. Бордюгов и В.А. Козлов метафорически обозначают этот поворот как "демонизацию революции". Либеральная публицистика становится однозначно антисоветской. И в то же время оборотной стороной этого вырастает тема "России, которую мы потеряли". Балансируя на грани идеализации, а порой и переходя эту грань, публицисты стремятся воссоздать иной образ дореволюционной России, отличной от образа той отсталой и убогой страны, каковой представала царская Россия в массовом советском сознании.

За Лениным пришла очередь Маркса . С опорой на отдельные идеи зарубежных, эмигрантских и дореволюционных авторов (например, Н.А. Бердяева и К. Поппера), ряд публицистов предпринимает попытки критического анализа теоретических положений марксизма. Марксизм обвиняют в утопизме и антигуманизме, в необоснованности универсальных претензий. Публицисты, обращавшиеся к этой теме, говорили о том, что историческое развитие общества в ХХ веке не подтвердило правильностью основных положений учения Маркса, и, следовательно, это учение устарело, и относится к нему следует как к факту европейской интеллектуальной истории прошлого века. "Догматическая верность марксистским идеям" мешает продуктивному развитию современной отечественной гуманитарной и социальной мысли. В некоторых статьях напрямую связывались "недостатки реального социализма" с учением Маркса, исходя из того, что большевики стремились последовательно реализовать эти принципы в своей политической деятельности. Однако, подобная постановка вопроса о "вине Маркса в русской революции" вызвала неоднозначную реакцию большей части отечественных обществоведов. И если ряд из них, выступая на страницах периодических изданий, говорили о том, что таким путем создается абсолютно непродуктивная модель революции 1917 года, искажающая реальную сложность исторического процесса ("доктринальным синдромом" в оценке революции назвали подобный подход Г.А. Бордюгов и В.А. Козлов), то другие настаивали на том, что учение Маркса было принципиально искажено большевиками в ходе социалистического строительства. "Подлинный" марксизм был искажен "маразматическим истматом". В этом плане очень показательна полемика обществоведов, проведенная в 1991 г. в Московском Доме Кино, материалы которой были уже после распада СССР в сборнике "Марксизм: pro и contra". Наиболее последовательно развернуты на страницах этого сборника две точки зрения – либеральная критика марксизма как философского учения и призыв к необходимости творческого возвращения к "подлинным" истокам марксизма.

Но в данном случае речь идет о либерально-демократической прессе. Фактически же в конце 1980-х гг. единая в 1985 г. советская публицистика раскололась на несколько направлений. Используя идеологический критерий, мы можем, как уже говорилось, выделить количественно преобладающее либеральное (фактически одобряемое властью), а так же коммунистическое (условно говоря, консервативное, "противники реформ") и формирующееся националистическое направления. На страницах средств массовой информации, принадлежащих к этим направлениям, так же появлялись публикации, посвященные исторической тематике.

Из публикаций, отражающих коммунистическо- консервативный взгляд на историю наибольший общественный резонанс вызвала публикация 13 марта 1988 г. в газете "Правда" статьи учительницы Нины Андреевой "Не могу поступиться принципами". Автор статьи категорично выступила против "очернительства" советского прошлого, которое, на ее взгляд, преобладает в перестроечной публицистике. "Не трогайте своим грязными руками наше светлое советское прошлое", - вот основной пафос статьи. В аргументации автора на первый план при этом выходит не логические, а ценностные аргументы. Героическим трудом советских людей, часто жертвовавших для этого своей жизнью построен Советский Союз, и критиковать его сейчас, означает предательство по отношению к тем людям, которые его создавали. Статью сразу же окрестили "консервативным манифестом", и многие демократические издания поспешили "дать отпор реакции".

Формирующееся позднее по времени националистическое направление, деятельность которого связана с журналами "Молодая гвардия" и "Наш современник", обращаясь к исторической тематике, в первую очередь развивает тему "России, которую мы потеряли", однако из нее вырастает новая, получившая развитие в последующие годы тема "мирового заговора злых сил против России" и особой роли еврейства в совершении Октябрьской революции и формировании советской власти.

Подводя итоги, следует обратить внимание на сложность процесса взаимодействия исторической науки и публицистики в этот период. Во-первых, некоторые историки, как уже говорилось, сами неоднократно выступают в роли публицистов различных идеологических направлений, обращающих как к своим коллегам, так и к широкой публике. Растут тиражи и традиционной научной исторической публицистики, например, журнала "Вопросы истории". При этом, естественно, историк, становясь публицистом, даже в том случае, когда он пишет об истории должен играть уже по правилам публицистики, выходя за конвенционные рамки науки. Полнота источниковой базы, механизм аргументации, основательность и осторожность критического анализа, принципиальная верифицируемость выводов отходят на второй план перед образностью, выразительностью, эмоциональностью, оперативностью и другими требованиями, предъявляемыми к текстам публикуемым в периодических изданиях.

Во-вторых, историки выступают и как читатели периодических изданий, которые определенным образом влияют и на формирование исторических представлений самих историков. Конечно, нельзя говорить о том, что историк, читая публицистические статьи в средствах массовой информации, не относится к ним критически и "принимает все на веру". Но тем не менее, даже на уровне "внутреннего отторжения" и полемики, статья периодического издания оказывается фактором, влияющим на формирование его собственной позиции, хотя бы в качестве начального посыла. Более того, в описываемым период, действительно, периодика порой опережала профессиональную историографию в "заполнении белых пятен истории", в выявлении "новых фактов", а порой, в публикации не введенных ранее в научных оборот архивных материалов. Нам вспоминаются неоднократные случаи того, как приходя на работу в конце 80-х гг. вузовские истории с возбуждением делились друг с другом новыми сведениями, почерпнутыми из чтения вчерашних газетных статей.

И в этом плане периодика стимулировала интерес к истории в общественном сознании и профессиональную работу историка. Но при этом исторический бум в публицистике, вызвав в целом неоднозначную реакцию научного сообщества советских историков, привел к образованию условно говоря трех видов реакции. Во-первых, порицая непрофессионализм массовых статей об истории, в частности использования недостоверных фактов и необоснованность выводов, часть историков-профессионалов встало на позицию замкнутости, герметичности профессионального исторического знания. "Мы работаем по жестким конвенциальным правилам науки, занимаемся изучением проблем, вырастающих из внутреннего развития традиции самой науки, пишем профессиональным языком и для профессионалом", - так и утрированном виде можно представить принципиальную позицию этих исследователей. "Профессионализм против конъюктуры любых видов!" – вот их лозунг. Для другой части историков оказываются актуальными прямо противоположные принципы. Эти ученые идут по пути "публицистичности" исторической науки, считая, что история должна реагировать на актуальные "вопросы", "задаваемые" массовым историческим сознанием, и тем самым, фактически, размывая жесткие нормы профессионализма. И, наконец, большая часть профессионального сообщества историков, восприняв публицистический бум как вызов, встает на путь выработки новых теоретико-методологических основ исторического исследования, сохраняя преемственность с предшествующей отечественной традицией, и в тоже время активно используя "наработки" современной зарубежной историографии.

 

Copyrigt © Кафедра современной отечественной истории и историографии Омского государственного университета им. Ф.М. Достоевского, Омск, 2001-2016 гг.