Карта сайта
Поиск по сайту

История кафедры и ее место в структурах университета | Преподаватели | Аспиранты и магистранты | Наши партнеры | Страница для студентов | Дипломные работы | Конференции | Текущая работа в грантах | Наш диплом | CD-курсы | Наши гости | Электронные версии изданий | Концепт-страница | Словарь | Наши печатные проекты
Курсовые работы | программы дисциплин
Шепелева В.Б. Программа по отечественной истории | Шепелева В.В. Материалы по отечественной истории | Волошина. Программа по отечественной истории и семинары | Кузнецова О.В. Программа по источниковедению | Кузнецова О.В. Дополнительные материалы по источниковедению | Корзун В.П. Программа по историографии | Корзун В.П. Дополнительные материалы по историографии | Бычков С.П. Программа по историографиии ХХ века | Бычков С.П. Дополнительные материалы для заочников | Кожевин В.Л. Программа по истории Сибири | Кожевин В.Л. Дополнительные материалы по истории Сибири | Шепелева В.Б. Программа по палеографии | Шепелева В.Б. Дополнительные материалы по палеографии | Мамонтова М.А. Программа по истории архивного дела | Мамонтова М.А. Программа по архивной практике | Общая и дополнительная информация по архивной практике | Бычков Программа по религиозно-философскому Возрождению | Бычков Дополнительные материалы по спецкурсу "Интеллигенция" | Бычков С.П. Программа спецкурса по эмиграции | Бычков Дополнительные материалы спецкурса по эмиграции | Бычков С.П. Проект История России в образах отечественного кинематографа | Волошина В.Ю. Спецкурс по масонству программа | Кожевин В.Л. Спецкурс Фалеристика. программа | Кожевин. В.Л. Спецкурс по офицервству | Программа по архивной практике | Программа Кузнецова- Корзун введение в историческое исследование | Практикум по спецкурсу Корзун-Кузнецовой | Рыженко В.Г. Культура региона. | Рыженко ХХ век революция и культура. Программа и метод указания | Рыженко. Человек. Город.Культура. Программа спецкурса | Шепелева. Спецкурс по Федорову. Программа | Шепелева В.Б. Синергетика. Программа | Мамонтова М.А. Современная историография антропологический аспект | Дополнительные материалы по курсу политологии | Факультет международного бизнеса | Рыженко В.Г. Дополнительные материалы по истории культуры
Экзаменационные вопросы очное отделение 2003-2004 уч. год | Сидорова. Историческая наука СССР в первые послевоенные годы | Свешников. Историческая наука в 1980-х | Мамонтова Историческая наука на рубеже веков. Новые методологические направления


Сидорова. Историческая наука СССР в первые послевоенные годы

Историческая наука СССР в первые послевоенные годы

 

Победа СССР в Великой Отечественной войне оказала большое влияние на развитие исторической науки в стране. Сложны и многоплановы были изменения в общественном сознании в итоге войны. Политико-идеологические и духовные реалии послевоенного времени несли в себе импульс к обновлению, что не могло не сказаться на состоянии исторической науки. В ней, несмотря на главенство партийного официоза, постепенно укреплялась тенденция объективности исследования. М.Я.Гефтер справедливо подметил произошедшую “спонтанную и вместе с тем охватывающую миллионы людей десталинизацию Отечественной войны, особенно ее трагического начала”.

Усиление патриотической тенденции в идеологии и науке в сочетании с остававшейся в силе предвоенной критикой школы М.Н.Покровского способствовало появлению позитивных моментов в оценках событий дореволюционной истории России и историографического прошлого ее исторической науки.

Вместе с тем, в условиях начавшейся “холодной войны” идеологическая составляющая общественных наук продолжала играть первостепенную роль. Общественные науки оставались “идеологическим фронтом”, историческая же наука – одним из его участков. Историки в своей профессиональной деятельности были призваны руководствоваться постановлениями ЦК ВКП(б) по пропаганде, целая серия которых была опубликована в 1945 – 1946 гг. Их основной смысл сводился к повышению эффективности идеологической работы, к активизации борьбы за чистоту марксистско-ленинской идеологии и отстаиванию принципов партийности в науке.

Передовые статьи партийной прессы, в первую очередь журнала “Большевик” и газеты “Правда”, содержали материалы, разъясняющие постановления ЦК. В 1946 году Управление агитации и пропаганды при ЦК ВКП(б) приступило к выпуску ежедекадной газеты “Культура и жизнь”, специальный выпуск которой от 30 ноября 1946 г. был посвящен исторической науке, в том числе работе Института истории АН СССР и республиканских институтов исторического профиля, публикаторской деятельности издательств в области истории.

Суммируя задачи, поставленные перед советскими историками, можно выделить несколько направлений. Во-первых, было выдвинуто требование актуализировать проблематику исторических исследований, в том числе резко усилить внимание к проблемам социалистического строительства. Во-вторых, требовалось преодолеть мелкотемье и перейти к решению кардинальных проблем исторической науки. В третьих, предстояло наладить координацию деятельности историков центра и периферии и обратить внимание на подготовку кадров историков.

После вынужденного в условиях военного времени сокращения исследовательской деятельности в области общественных наук, в том числе и истории, в первое послевоенное десятилетие наблюдалось ее оживление; целенаправленно проводилась подготовка молодых кадров историков, чтобы возместить понесенные в ходе войны потери среди научных работников и преподавателей исторических факультетов вузов.

Отличительной чертой советской исторической науки этого периода было обилие дискуссий. Партийное руководство наукой рассматривало их как средство повышения творческой активности обществоведов и историков, в частности. Оно инициировало проведение дискуссий по проблемам, имеющим методологическое звучание.

В 1947 году была развернута дискуссия по книге Г.Ф.Александрова “История западноевропейской философии”. Философская по своему основному звучанию, эта дискуссия экстраполировалась и на историческую науку. Ее главный вывод – философия марксизма является отрицанием всей предшествующей буржуазной науки – (противоположный сделанному в монографии о преемственности философских концепций) в приложении к исторической науке означал пресечение изучения истории отечественной исторической науки как единого органического процесса, противопоставив советскую историографию всей предшествовавшей.

Ориентация советских философов на изучение современной тематики, к которой призывали участники дискуссии, в области отечественной истории прямо переносилась на первостепенное изучение советского общества. Также был в очередной раз подтвержден принцип партийности в исследовательской деятельности; более того, к ученым предъявлялось требование вести научные споры не “профессорски – вежливым расшаркиванием”, а “боевым, большевистским языком”. Секретарь ЦК ВКП(б) А.А.Жданов, главное лицо в этой дискуссии, дал свою формулировку: “С небольшевистской трусостью надо кончать”.

Использование этого языка научного общения приводило к тому, что дискуссии становились малопродуктивными по существу, поскольку истина не доказывалась, а прокламировалась. Такая ситуация складывалась не только в обсуждениях всесоюзного масштаба, но и при достаточно узкой полемике. Историки отказывались от дискуссий, прибегая к авторитету партийных лидеров. В качестве примера приведем слова Н.Л.Рубинштейна, произнесенные им при обсуждении доклада С.В.Юшкова “История русского государства”. Это заседание проходило в секторе истории СССР до XIX века Института истории АН СССР 11 апреля 1946 года с участием С.В.Бахрушина, М.В.Нечкиной, С.А.Покровского, П.П.Смирнова и др.

Касаясь порождавшей многочисленные споры проблемы общественно-экономических формаций в России, Н.Л.Рубинштейн сказал: “Мне кажется, что напрасно у нас так много спорили о дофеодальном периоде: существовал ли он или не существовал и можно ли употреблять этот термин. Очевидно, можно, если тт. Сталин, Жданов и Киров их употребляют”.

Но даже такая сверхлояльная позиция историка по отношению к приоритету партийности в науке не избавила его самого от идеологических проработок. Фундаментальная монография Н.Л.Рубинштейна – “Русская историография” - стала объектом дискуссии, проведенной по шаблону с обсуждением книги Г.Ф.Александрова “История западноевропейской философии”.

Появление в начале 1942 года фундаментального исследования Н.Л.Рубинштейна было событием в советской историографии, поскольку оно впервые проследило “историю русской исторической мысли в научном познании русского исторического процесса”, показало последовательное накопление исторических знаний, напомнило о богатстве дореволюционной историографии. “Русская историография” явилась свидетельством разрушения характерного для школы М.Н.Покровского нигилистического отношения к наследию дореволюционных историков.

Однако изменение идеологических ветров в условиях “холодной войны” и резкого идеологического противостояния двух систем обусловило новый этап критики “буржуазного объективизма”, помноженного на космополитизм. “Русская историография” Н.Л.Рубинштейна попала под огонь критики несмотря на неоспоримый вклад в науку. По мнению ее оппонентов, “профессорский объективизм в изложении сущности исторических школ и течений в русской историографии, отсутствие большевистской партийности в подходе к разбираемым в книге проблемам, неумение по-марксистски проанализировать идейную борьбу по вопросам историографии”, - вот главные “пороки” книги, вскрытые на юбилейной сессии, посвященной десятилетию “Краткого курса” (октябрь 1948 года).

Министерство высшего образования устраивает по ней дискуссию, причем такую яростную и однонаправленную, что сам Н.Л.Рубинштейн вынужден был признать, что “...курс историографии надо писать заново, на основе марксистско-ленинской методологии” (хотя автор на самом деле и не выходил за границы марксизма). Итогом многочисленных обсуждений стал “железный занавес” между дореволюционной и советской историографией, прекращение на время плодотворного метода исследования отечественной историографии как единого сложного и многостороннего процесса

Большой резонанс в исторической науке первых послевоенных лет имела дискуссия по вопросам языкознания. “Вся работа Института Истории АН СССР за истекший 1951 год. проводилась на основе решений ЦК ВКП(б) по вопросам идеологической работы и основных положений гениального труда И.В.СталинаМарксизм и вопросы языкознания”, - говорилось в годовом отчете Института. 29 июня 1951 года состоялось заседание Ученого Совета Института истории АН СССР, посвященное годовщине опубликования сталинской работы, на котором были заслушаны доклады П.П.Поспелова, Б.Д.Грекова, Е.А.Косминского. Кроме того, по всем секторам были проведены теоретические конференции, на которых обсуждались проблемы, связанные с работой И.В.Сталина.

Такое следование в фарватере идеологической политики коммунистической партии самым непосредственным и негативным образом сказывалось на проблематике исторических исследований, используемых в них подходах. Исходя из этого обстоятельства, в современной отечественной историографии нередко вся послеоктябрьская историческая литература объявляется сплошь политизированной, фальсифицированной и, следовательно, в утратившей научность.

В наиболее концентрированном виде этот тезис сформулирован Ю.Н.Афанасьевым в книге “Советская историография”. Он оценивает советскую историографию как “особый научно-политический феномен, гармонично вписанный в систему тоталитарного государства и приспособленный к обслуживанию его идейно-политических потребностей”.

Однако это утверждение нельзя распространять на всю советскую историографию: конкретные примеры убеждают, что приоритет научности был неоспорим для многих ученых, хотя об этом мало говорилось публично. На фоне привычных, ставших дежурными фраз, типа: “ Советские историки в своих работах обязаны опираться на единственно научную теорию марксизма - ленинизма, в частности, на указания Ленина и Сталина” (Из решения Ученого совета Института истории АН СССР от 29 октября 1951 г.), постоянно возникали упоминания о “ложном академизме”, “буржуазном объективизме” и так далее, за которыми в реальности скрывались отдельные грани научности.

Обратимся, например, к материалам сессии Отделения истории и философии и Отделения литературы и языка, посвященной десятилетию со дня выхода в свет “ Истории ВКП(б). Краткий курс”, которая состоялась в октябре 1948 г. Перечень основных докладов, а это - “Диалектический и исторический материализм - теоретический фундамент коммунизма”, с которым выступил академик Г.Ф.Александров; “Краткий курс истории ВКП(б) и задачи советской исторической науки”, прочитанный членом-корреспондентом АН СССР А.М.Панкратовой; а также “Краткий курс истории ВКП(б) и развитие товарищем Сталиным материалистической диалектики”, произнесенный Б.М.Кедровым, - характеризует тональность этого мероприятия.

Парадное чествование “Краткого курса”, “десятилетие которого, - утверждалось на сессии, - празднует вся страна и все передовое человечество”, который “сыграл огромную, исключительную роль в идейной жизни советского народа и в развитии советской передовой науки, в том числе и науки исторической”, было проведено в лучших традициях идеологических мероприятий.

Виновник торжества был назван “энциклопедией основных знаний марксизма - ленинизма”. Этот учебник, говорили выступавшие, стал “непревзойденным образцом творческого применения материалистического понимания истории, основы которого были разработаны Марксом и Энгельсом и в дальнейшем развиты Лениным и Сталиным”.

И все же празднование не обошлось без упоминания и об отдельных случаях пренебрежения канонами “Краткого курса”. В частности, объектами для критики стали статьи А.И.Андреева “Петр Великий в Англии в 1682 г.” и С.А.Фейгиной “Иностранная литература о Петре Великом за последнюю четверть века”, помещенные в сборнике статей “Петр Великий” (издан под редакцией А.И.Андреева в Издательстве Академии наук в 1947 г.).

Авторам было брошено обвинение в “объективистском изложении истрепанных буржуазных идеек о несамостоятельности политического и культурного развития нашей страны. Именно в этом, - по утверждению А.М.Панкратовой, - политический смысл статей тт. Андреева и Фейгиной”. Причина столь гневного недовольства работами названных авторов лежала вне собственно исторической науки.

Во-первых, они не вписывались в общее русло борьбы с космополитизмом, которая не миновала и историческую науку, а потому были признаны “пережитками низкопоклонства перед Западом и буржуазной культурой”. В такой обстановке сам замысел статьи Андреева - проследить, какое влияние оказали впечатления и познания, которые юный Петр получил в Англии, на его последующую деятельность в России - выглядел просто кощунственным.

Однако и в угоду политической конъюнктуре оказалось не столь простым делом извратить позитивную исследовательскую задачу. Поэтому критикам приходилось прибегать к явному передергиванию и недобросовестному комментированию.

Вот один из примеров. Андреев (со ссылкой на фундаментальный труд М.М.Богословского “Петр I”) рассказывает об интересе царя ко всевозможной технике, чертежам, моделям, о его посещении лондонских фабрик и мастерских: “Всякое ремесло привлекало его внимание: он купил даже у одного гробовщика гроб и отправил его для образца в Россию”.

Эта фраза в интерпретации рецензента (с рецензией на весь сборник статей в апрельском номере “Вопросов истории” за 1948 год выступил Г.Анпилогов) приобрела иное звучание: “Даже образцы гробов Петр заимствовал в Англии (? !), с серьезным видом утверждает А.И.Андреев”. Так, приведенный в книге курьез, любопытный исторический факт был представлен как идеологическая ошибка.

Подверглось критике уважительное отношение Андреева и Фейгиной к трудам дореволюционных российских историков - в первую очередь С.М.Соловьева и М.М.Богословского - и современных им зарубежных исследователей. Андреев и Фейгина были обвинены в том, что они “...послушно следуют за своими буржуазными источниками, восхищаясь при этом высокой техникой и художественным стилем читаемых ими буржуазных историков”. Резкое неприятие вызвала и исследовательская позиция историков, для которых “подлинная и действительная научность… заключается, главным образом, в богатстве фактического и документального материала”.

Авторам статей было поставлено в вину использование документальных источников, содержание которых повлекло их к выводам, расходившимся с установившимися в советской историографии на тот момент трактовками, в которых петровские преобразования были обусловлены исключительно исторически-сложившимися условиями внутри России, исключая любые внешние заимствования и влияния.

Нельзя не сказать здесь и о том, что следование историческим источникам требовало от ученых не только научной добросовестности, но и решительности, поскольку соблазн бесконфликтного подбора цитат, обедняющих, а зачастую просто искажающих собственно документ, был весьма и весьма велик. Особенно сложно обстояло дело с изучением проблем истории ХХ века, советского общества в особенности, когда от историка требовалось наполнить конкретными фактами готовую схему, отбросив те из них, которые ей противоречили.

Путь от источника к истине был тернист, гораздо спокойнее было течение обратное - от истины в виде канонизированных положений марксизма к подтверждению ее документальными материалами. Противостояли такому упрощенному исследовательскому методу далеко не все историки, но и не каждый ему следовал.

Помимо “объективизма” имелся и еще один излюбленный ярлык: “ложный академизм”. Суть его, как и “буржуазного объективизма”, заключалась в следующем: речь шла о пресловутом забвении партийности в исторических исследованиях. Буржуазным объективизмом грешили, главным образом, работы, посвященные отечественной и всеобщей истории конца ХIХ - ХХ вв., тогда как “ложный академизм” обнаруживался в исследованиях, описывающих более ранние периоды истории.

Таким образом, идеологизированная критика настигала работы, казалось бы, далекие от политических баталий современности. Обычно им вменялась в вину подмена научно-теоретического анализа описанием фактов, “замыкание ... в рамках узкоспециальных малоактуальных вопросов”.

Академик С.Б.Веселовский постоянно выслушивал упреки в том, что “занимаясь десятки лет историей феодализма, он ... совершенно не пользуется широко известными работами классиков марксизма-ленинизма и их высказываниями по вопросам феодализма, иммунитета и т.п.”.

Опубликованное в 1947 году исследование Веселовского “Феодальное землевладение Северо - Восточной Руси” (т. I, ч.1-2), построенное на скрупулезном изучении актового материала, одним из лучших знатоков которого он совершенно справедливо считался, было встречено резкой критикой. Причина такой оценки книги, которая объективно пополнила собой ряды фундаментальных исторических исследований, составлявших золотой фонд науки, заключалась в том, что в ней “...полностью игнорируются завоевания марксистской исторической науки и развивается враждебная марксизму-ленинизму концепция, объясняющая социально-экономические процессы с идеалистических позиций старой юридической школы”.

Негодование рецензента (в данном случае это была академик А.М.Панкратова) вызвало и то обстоятельство, что книга С.Б.Веселовского “...не только не встретила решительного отпора со стороны руководства Института истории, но и получила полное содействие для выхода в свет”. О чем говорят подобные факты? Да еще раз о том, что многие ученые оставались учеными (а не бойцами “идеологического фронта”) и оценивали свои труды и труды своих коллег прежде всего по меркам научным, поэтому партийному руководству наукой приходилось их “контролировать” и “поправлять”.

Какова же была реакция коллег-историков на подобные кампании критики? Не были исключением ситуации, когда исследователи, отважившиеся, вольно или игрою судьбы, нарушить сложившиеся каноны, получали пусть в большинстве случаев хотя и молчаливое, но одобрение научных коллективов (что вовсе не исключало, а подчас и добавляло административно-партийных неприятностей). Такая поддержка в официальных документах и речах обычно именовалась “опасной терпимостью к принципиальным ошибкам и явным рецидивам буржуазной идеологии в исторических исследованиях”.

Жесткий идеологический пресс и научное творчество, по самой своей сути являясь антиподами, с неизбежностью вступали между собой в противоречие. Это было неизбежно, поскольку даже самая идеальная, но единственная идеологема не избавляла от подобной ситуации. Отсюда - постоянные нарушения “идеологических границ”, без упоминания о которых не обходился ни один отчет о деятельности научных учреждений.

Обратимся, например, к отчету Отделения истории и философии АН СССР о научно-исследовательской работе за 1950 год. В нем констатировалось, что “в работе отдельных сотрудников в 1950 г. были вскрыты серьезные ошибки идеологического характера”, среди которых был назван подготовленный к печати сборник документов “Национализация земли в РСФСР”.

Составитель издания - Е.А.Луцкий - был обвинен в том, что “подошел к своим задачам редактора с позиций буржуазного объективизма и в целях “академической полноты” сборника включил в него ряд антипартийных документов”. На этом основании сборник “был задержан дирекцией уже в производстве, что привело к необходимости рассыпать набор”. Факт того, что издание было одобрено на всех стадиях обсуждения и подготовки его к печати, подтверждал существование в научной жизни исследовательской струи.

В послевоенные годы кардинально изменились идеологические установки в области решения проблемы присоединения к России нерусских народов и, соответственно, оценки их народных движений. Обратимся к стенограмме заседания Ученого совета Института истории АН СССР, посвященного обсуждению статьи “Правды” от 26 декабря 1950 г. “За марксистско-ленинское освещение вопросов истории Казахстана”, которое состоялось 21 февраля 1951 г. В центре внимания оказались вопросы присоединения Казахстана к России и оценки национальных движений в нем.

Точка зрения на политику царского правительства в Казахстане, трактовавшуюся ранее как колониальную с позиций ее осуждения, и соответственно на признание прогрессивными и освободительными национальных движений (в данном конкретном случае - движения Кенесары Касымова) была изменена на противоположную. Ряду историков - М.П.Вяткину, А.М.Панкратовой, Н.М.Дружинину, А.П.Кучкину, М.В.Нечкиной, - участвовавших во время эвакуации в Алма-Ату в подготовке многотомной истории Казахстана, было указано на их “неправильную антимарксистскую оценку этого движения”.

Особенно острая критика была направлена на монографию Е.Бекмаханова “Казахстан в 20-40-е годы ХIХ в.” Ее обсуждение, вернее, осуждение в печати, а также в Институте истории АН СССР отразилось более чем в двух десятках статей, в заглавиях которых переплетались во всевозможных вариантах словосочетания “идеологическая работа” и “буржуазно-националистические извращения”.

Сложная и неоднозначная научная проблема, политико-идеологическая заостренность которой требует особой исследовательской тщательности, была разрешена в центральных комитетах союзной и республиканской организаций ВКП(б). “Вестник АН КазССР” пестрит сообщениями из Президиума Академии наук республики о мероприятиях по реализации постановления Бюро ЦК КП(б) Казахстана от 10 апреля 1951 г., призванных нейтрализовать допущенный идеологический просчет. Один из главных виновников - Бекмаханов - выступает с покаянным заявлением, опубликованным во все том же “Вестнике АН КазССР” под заголовком “Справедливая критика”.

Казалось бы, что принятая в исторической науке (точнее сказать, на историческом фронте) субординация - новая идеологическая трактовка, доведенная до сведения широких научных кругов через центральную партийную прессу (в данном случае - “Правду”) и администрацию исследовательских центров, ее принятие и одобрение научными коллективами - соблюдена полностью. Так оно и было, и все же в выступлении председательствовавшего на Ученом совете Института истории АН СССР С.Л.Утченко прозвучала фраза, выбивавшаяся из такого порядка вещей.

“Я знаю, - сказал Утченко, - что статья в “Правде” кое-кому, возможно, не понравилась. Я думаю, - продолжал он, - что сегодня некоторые товарищи расскажут, что кое-кто даже считает, что следовало бы подискутировать по вопросам, освещенным в этой статье, и, таким образом, проверить, насколько правильно “Правда” эти вопросы осветила”. И хотя, заключил Утченко, “для Ученого совета реакционный характер движения Шамиля и Кенесары Касымова не является и не может являться вопросом неясным или вопросом дискутабельным”, исследовательская мысль, пусть даже в кулуарах, но продолжала существовать, ожидая своего часа свободно отразиться не только в доверительных разговорах, но и в печатных трудах по истории.

Однако результат такой “свободы” научного творчества не замедлил сказаться. Трудно не согласиться со строками из письма академика П.Л.Капицы Н.С.Хрущеву, датированного 12 апреля 1954 г., что “...боязливое и холодное отношение наших ученых к новым фундаментальным проблемам не случайно. Оно связано с тем, что <...> ученого у нас запугивали, уж больно часто и много и зря его “били”, и больше стало цениться, если ученый “послушник, а не умник””.

Осознание этих проблем пришло не со смертью Сталина, хотя многие из современных историков и публицистов склонны именно с этим событием связывать названные процессы. Но это - упрощенный взгляд на предмет, который приводил к отрыву возникших в годы оттепели перемен в духовной жизни общества от их предпосылок.

В качестве примера приведем выдержку из еще одного письма академика Капицы - на этот раз адресованное И.В.Сталину - от 30 июля 1952 г.: “ ...Я лично, - писал Капица, - самую вредную форму аракчеевщины нахожу тогда, когда, чтобы исключить возможность неудач в творческой научной работе, ее пытаются взять под фельдфебельский контроль. Нелепо бояться неудач в творчестве, но еще нелепее наказывать за это”, - убеждал он своего адресата. Не стоит пояснять, что под неудачами подразумевались не научно недобросовестные и незрелые работы. В области же гуманитарных наук, истории в особенности, неудачами особенно часто именовались исследования, не соответствовавшие идеологическим канонам.

Исследовательская политика в области советской исторической науки в первые послевоенные годы строилась, главным образом, на приоритете коллективных обобщающих изданий. На их подготовке были сосредоточены главные исследовательские силы. Продолжалась работа над многотомной “Историей СССР”, 6-томной “Историей Москвы”, была начата подготовка к созданию “Всемирной истории”. Такое положение сдерживало монографическую исследовательскую деятельность, именно посредством которой в научный оборот вводится новый источниковый материал, что негативно сказывалось на общем развитии исторической науки тех лет (и на самих обобщающих трудах).

Постепенно терял остроту кадровый голод. Был увеличен прием студентов на исторические факультеты вузов, шла активная подготовка ученых через аспирантуру. Оценивались не только исследовательские способности историков, но и степень их идеологической зрелости, на которую обращалось пристальное внимание. Ее повышению были призваны противостоять такие меры, как, например, предусмотренные в Постановлении Бюро Отделения истории и философии АН СССР “ О кадрах Института истории АН СССР и Ленинградских учреждений Отделения” от 8 июля 1952 г.

В частности, “при подборе и утверждении новых сотрудников полнее изучать политические и деловые качества”, “в целях повышения идейно-теоретического уровня научных сотрудников ... шире практиковать такую форму марксистско-ленинского образования, как учебу в Вечерних университетах марксизма-ленинизма”, а дирекции Института истории было предложено “ наблюдать за делом изучения марксистско-ленинской теории руководящими работниками Института”.

Однако такие и им подобные решения проблемы не снимали; все равно продолжали возникать научные вопросы, не укладывавшиеся в перечень одобренных отделом науки ЦК трактовок. И хотя “цензура собственной головы” (не говоря уже о научной администрации) побуждала историков обходить политически и идеологически заостренные сюжеты или освещать их согласно традиции, творческий поиск и работу мысли остановить было нельзя. В науку входило новое, послевоенное поколение исследователей, условия формирования которого были иными, чем у “первого марксистского”. Именно оно со свойственным молодым исследователям пылом восприняло идеи оттепели. Творчески настроенные историки получили возможность для поиска ответов на вопросы, которые уже давно волновали исследователей.

 

 

Исторической наука России периода оттепели. Середина 1950-х – середина 1960-х годов

 

§1. Феномен "санкционированной свободы": "Вопросы истории" академика А.М. Панкратовой

 

Отечественная историческая наука в середине 1950-х - середине 1960-х годов переживала целостный по своему содержанию период, отличительной чертой которого стала попытка соединить научность и объективность исследования и принцип партийности в исторической науке, не выходя за рамки марксистской парадигмы. В условиях последовавшей за смертью И.В.Сталина либерализации общественно-политической жизни, в атмосфере хрущевской оттепели поиск новых подходов к изучению истории начался с критики сталинского догматизма в советской историографии.

Пересмотр концептуальных построений шел в рамках тех новаций, которые содержались в решениях директивных партийных органов. Вплоть до XX съезда КПСС в центре внимания историков были положения постановления ЦК КПСС "Пятьдесят лет Коммунистической партии Советского Союза (1903-1953)" о культе личности и необходимости его искоренения, о соблюдении коллективности руководства. Перед исторической наукой ставилась задача устранить начетнический, догматический подход к марксистско-ленинской теории. Достоверность и значимость положений "Краткого курса истории ВКП(б)" еще не подлежала ревизии, однако исследователей начали упрекать в том, что в "видимо, решили, что после выхода "Краткого курса" задача историков состоит лишь в том, чтобы разъяснять и иллюстрировать конкретно-историческим материалом положения "Краткого курса" и произведений Ленина и Сталина" . Тема борьбы с начетничеством и догматизмом стала неизменно присутствовать на заседаниях ученых советов, появилась в исторической периодике. Несомненно, это был позитивный сдвиг, хотя о корнях такого подхода к освещению исторической действительности не говорилось: он оставался как бы на совести исследователя.

Как следствие постановления о пятидесятилетии партии в советской историографии начинает подниматься проблема культа личности, которая еще не связывалась с именем Сталина. Например, в докладе секретаря ЦК КПСС П.Н.Поспелова "Пятьдесят лет Коммунистической партии Советского Союза", с которым он выступил в Академии Наук СССР 13 октября 1953 г., главным борцом с культом личности оказывается не кто иной, как сам Сталин. "Известен ряд категорических высказываний классиков марксизма-ленинизма против культа личности, — говорил академик Поспелов. — Я хочу привести одно высказывание И.В.Сталина по этому вопросу, содержащееся в его письме в Детгиз ЦК ВЛКСМ от 16 февраля 1938 г. по поводу подготовлявшейся Детиздатом книжки "Рассказы о детстве Сталина" .

В этом противоречии - главная фигура эпохи культа личности оказывалась и его главным обвинителем - отразилась вся сложность процесса преодоления культа личности Сталина, которая диктовала неизбежность промежуточных шагов. Общественное самосознание, в том числе и представления об историческом прошлом страны, должны были "освоить" новые идеи. Половинчатость выдвинутых положений (даже в свете марксистской доктрины), привнесение их в историческую науку "сверху", различное отношение отдельных групп историков к происходящим переменам, усугубленное "цензурой собственной головы", не позволяющей историку ни на йоту выйти за границы дозволенного, приводили к механическому сочетанию бытовавших концепций и новых подходов.

Вот один из множества примеров. В статье Э.Б.Генкиной "Государственная деятельность В.И.Ленина в 1921 году" много говорится о коллективности партийного руководства, вместе с тем Сталин — "великий продолжатель дела и учения Ленина", его роль трактуется в русле теории "двух вождей". Так, Э.Б.Генкина пишет, что В.И.Ленин "всегда добивался коллективного обсуждения намечаемых решений. "Хочу знать, одобрите ли Вы...", "Как быть? Каковы Ваши на сей счет планы?" — неоднократно писал В.И.Ленин И.В.Сталину, запрашивая его мнение и мнение членов Политбюро по всем основным решениям, принимавшимся партией и правительством". Таким образом, дан образец включения в концепцию "Краткого курса", оставшуюся неизменной, нового элемента - подчеркнутой коллегиальности.

Ограниченность таких приемов познания истории очевидна, притом она всегда осознавалась самими историками. Положительные сдвиги в советской исторической науке не мыслились исследователями без ввода в научный оборот новых документальных массивов. "Нужно развернуть в широких масштабах публикацию документальных сборников, издание справочников и путеводителей не только по центральным, но и по местным архивам. Учреждения, ведающие архивами, должны создать максимально благоприятные условия для работы историков", — говорилось в передовой статье ноябрьского номера "Вопросов истории" за 1953 год. Удовлетворение источникового голода — вот, вероятно, самая отрадная черта историографии второй половины 1950-х — середины 1960-х гг. Приведем лишь одну цифру — если в 1947 году в читальных залах системы Главного архивного управления получили доступ к документам немногим более 4 тыс., то в 1957 г. — свыше 23 тысяч человек .

Еще одной особенностью исторической науки лет оттепели был начавшийся процесс ее возвращения в мировую историческую науку. В центральном (а до 1956 г. - единственном) историческом журнале "Вопросы истории" был организован новый отдел — "Историческая наука за рубежом". Таким образом, историки получили возможность некоторого знакомства с достижениями и результатами исследований своих зарубежных коллег, хотя, конечно, использование их опыта в полном объеме было ограничено существовавшими идеологическими канонами "критики буржуазной, антимарксистской и ревизионистской историографии".

Непременным элементом периодов концептуальных перемен в исторической науке являются дискуссии. Их было немало, особенно в начале оттепели. В ряду дискуссионных оказались такие проблемы, как основной экономический закон феодализма, патриархально-феодальный строй у кочевых народов, экономическая природа посессионных мануфактур, возникновение и развитие буржуазных наций, формирование и развитие социалистических наций в СССР, периодизация истории советского общества, источниковедение историко-партийной науки и др.

В современной историографии высказывается мнение, что эти дискуссии "не были по-настоящему продуктивными по своим итогам и потенциалу идей" . Думается, что в этой оценке недоучтен фактор времени: эти дискуссии просто не могли быть иными, поскольку проходили при сохранении доктринальных пут. "Все, что находится в противоречии с марксизмом, нужно заклеймить и отбросить, а не превращать в предмет дискуссии" , — так в исторической науке тех лет решались научные споры. Главным доводом, в большинстве случаев, по-прежнему оставалась цитата — только уже не Сталина или из "Краткого курса", а ленинская, что давало возможность новых трактовок, но сохраняло незыблемость догматизма. Плоха была не сама та или иная ленинская мысль — порок был в ее исключительности и непогрешимости.

Многообразие ленинского наследия, которым историкам еще предстояло овладеть, расширяло границы познания отечественной истории, но одновременно ограничивало его пределы. Вот очень характерная ситуация, сложившаяся в ходе дискуссии по статье Е.А.Луцкого "О сущности уравнительного землепользования в Советской России" (проходила на страницах журнала "Вопросы истории" в 1956-1957 гг.). Полемика выявила две точки зрения: одни участники дискуссии вместе с Е.А.Луцким отстаивали социалистическую направленность уравнительного землепользования, другие считали его буржуазно-демократическим мероприятием. Не вдаваясь в содержательную сторону дискуссии, приведем данную ей итоговую оценку: "Дискуссия по этим вопросам была делом ненужным и бесплодным, так как они давно получили решение в трудах В.И.Ленина и в ряде важнейших документов Коммунистической партии" . Такой вывод был вполне закономерным: интерпретация ленинских положений являлась прерогативой партийного руководства наукой.

В ходе обсуждения спорных вопросов выявлялись не только различные научные точки зрения, но и в ряде случаев отношение историков к происходившим в исторической науке переменам. Ярче всего, пожалуй, иллюстрируют этот тезис суждения, высказывавшиеся в статьях, посвященных периодизации истории советского общества.

Как известно, в 1954 г. И.Б.Берхин и М.П.Ким поставили под сомнение необходимость периодизации истории советского общества в точном соответствии с периодами, выделяемыми в "Кратком курсе истории ВКП(б)", и выдвинули свою. Большинство исследователей, принявших участие в этой дискуссии, предлагая те или иные изменения в данной Берхиным и Кимом периодизации, высказались за необходимость ее разработки. Но были и противоположные мнения. Например, участники дискуссии В.Н.Михайлов и Ф.Ш.Шабанов считали "неправильной саму постановку вопроса о различных принципах периодизации одного для истории советского общества, другого для истории партии", а А.П.Кучкин обвинил И.Б.Берхина и М.П.Кима в том, что они "противопоставляют периодизацию истории партии периодизации истории СССР, отрывают историю партии от истории народа". "У партии и советского народа одна общая история, — заявлял А.П.Кучкин, — а поэтому и периодизация у них должна быть единая".

Закономерно, что перемены в исторической науке имели как своих сторонников, так и противников. В эпицентре столкновений оказался журнал "Вопросы истории", руководимый академиком А.М.Панкратовой, который в середине 50-х годов был наиболее чутким к формирующимся новым подходам в советской историографии. Полного единодушия не было даже среди членов редакционной коллегии журнала. На партийном собрании редакции, состоявшемся 22 декабря 1955 г., заместитель главного редактора Э.Н.Бурджалов, говоря об этом, указал, например, что "член редколлегии журнала [A.B.] Арциховский выступает против нашего журнала с призывом: читайте "Исторические записки" .

Настороженное отношение к новациям в исторических исследованиях, вполне объяснимое у историков-сталинистов, разделялось не только ими. Причиной тому была полная незащищенность историка от любого произвола в условиях непоследовательности идеологической политики КПСС, которая отражалась и на методах руководства исторической наукой. Конфликт между журналом "Вопросы истории" и отделом науки ЦК КПСС, имевший место весной-летом 1955 г., в очередной раз ее продемонстрировал. Редакция журнала была обвинена в "ослаблении внимания к вопросам идейно-политической выдержанности публикуемых статей"; в помещении материалов, "содержащих серьезные методологические ошибки и политически сомнительные формулировки; в преувеличении "положительных явлений в буржуазной науке".

В частности, упреки адресовались передовым статьям — "Об изучении новой и новейшей истории капиталистических стран" (1954, № 7) и "За глубокое и всестороннее исследование истории советского общества" (1954, № 9). Утверждалось, что "передовые статьи в журнале носят отвлеченный, общий характер, опираются не на глубокое изучение состояния исторической науки, а на субъективные “обобщения” и выводы некоторых работников редакции журнала" . В названных статьях, помимо констатации определенных успехов, достигнутых советской исторической наукой в данных направлениях, сквозной линией проводилась мысль о необходимости свободного от догм, подлинно научного анализа исторических событий как главного орудия повышения методологического и научного уровня работ историков.

Передовые статьи выступили против упрощенного подхода к преодолению догматизма путем "изгнания цитат из того или иного произведения”: “Нельзя идти от цитаты, от заранее готовой схемы, "подгоняя" под нее факты, или прибегать к недоброкачественному методу раскавычивания цитат". Затрагивались и вопросы расширения источниковой базы исследований, лучшей организации работы историков и некоторые другие. Таким образом, передовые статьи в общем и целом правильно оценили состояние и задачи в области изучения истории советского общества и новой и новейшей истории.

В числе статей, публикация которых была названа в докладной записке отдела науки ЦК КПСС ошибочной, — статья Ю.З.Полевого "Об исторических взглядах Г.В.Плеханова" (1954 г., № 8). В ней автор, опираясь на произведения В.И.Ленина, сделал попытку разграничить два периода в деятельности Г.В.Плеханова — марксистский и меньшевистский, преодолев тем самым укоренившееся одностороннее представление о Плеханове как меньшевике. В справке, составленной в ответ на эту записку, А.М.Панкратова опровергает утверждение, что "Полевой ревизует ленинские взгляды на Плеханова". "В действительности, — писала А.М.Панкратова, — цель статьи Полевого — напомнить ленинскую оценку Плеханова, которая была выброшена за борт некоторыми упрощенцами и вульгаризаторами”.

Доказывать право на возможность переоценки тех или иных затверженных "истин" было делом очень непростым. Сам автор, после неоднократных обсуждений своей статьи в Институте истории АН СССР, "...готов уже был признать свою статью ошибкой, и стал ссылаться на то, что его подсократили...". В возникших противоположных оценках статей Ю.З.Полевого и ряда других авторов, упоминаемых в записке, отчетливо выявились различные позиции по отношению к формирующимся новым концепциям, которые на сей раз редакции "Вопросов истории" удалось отстоять, прибегнув в разрешении конфликта к апелляции Н.С.Хрущеву, П.Н.Поспелову и М.А.Суслову. Но в который раз стал очевиден и тот факт, что возможность проведения научного в полном смысле слова изучения истории целиком зависит от политической конъюнктуры, наука не освободилась еще от внешних "стимулов" к развитию, она обрела лишь "санкционированную свободу".

Основной смысл этого явления заключался в том, что монополия на истину по-прежнему оставалась в руках партийно-государственного руководства. Неизменным оставался сам механизм внесения концептуальных изменений в историческую науку, отточенный до совершенства в 1930-1940-е годы. Решение теоретико-методологических проблем исторической науки находилось в исключительном ведении политиков и историков из аппарата ЦК партии. Для остальных, нечиновных историков, они существовали уже в виде "непреложных истин" в материалах партийных форумов, постановлениях ЦК КПСС. Исключительное право трактовки партийных директив применительно к отечественной истории принадлежало Институту марксизма-ленинизма и Институту истории партии Московского комитета КПСС. Нарушение подобной субординации, а уж тем более критика научной продукции этих учреждении приводили к отнюдь не научным спорам.

Один из них разгорелся по поводу статьи Н.Н.Яковлева "Московские большевики во главе Декабрьского вооруженного восстания 1905 года" (1955, № 12), приуроченной к 50-летнему юбилею первой русской революции. Главным оппонентом Яковлева, а вместе с ним и редакции "Вопросов истории", опубликовавшей статью, был директор Института истории партии МК КПСС Г.Д.Костомаров.

Надо заметить, что еще в передовой статье январского номера "За глубокое изучение истории первой русской революции", которая открывала собой серию публикаций, посвященных полувековому юбилею революции 1905-1907 гг., были высказаны критические замечания по поводу методов исследования, использованных Г.Д.Костомаровым в работе "Московский совет рабочих депутатов в 1905 году", которые сводились к преувеличению степени большевизации советов. "Не следует забывать, - говорилось в редакционной статье, - что вопрос о роли Советов как органов вооруженного восстания и революционной власти, как и вопрос о взаимоотношениях между Советами и партией, не сразу стали ясны местным большевистским организациям, что роль и значение Советов были впервые четко определены Лениным по приезде его в Россию в ноябре 1905 года". "Вопросы истории" призывали исследователей не допускать "...отступлений от конкретно-исторического подхода, приглаживания событий, стирания исторических граней" .

Статью Н.Н.Яковлева отмечали новые подходы к решению таких важных вопросов, как позиция Московского комитета РСДРП(б) в период Декабрьского вооруженного восстания, взаимоотношения меньшевиков и большевиков, роль мелкобуржуазных партий в революции 1905-1907 гг.

Суждения автора по названным проблемам стали предметом спора, который велся вне правил научной полемики. После выхода номера журнала со статьей Яковлева редакция "Вопросов истории" получила письмо Г.Д.Костомарова, написанное им на официальном бланке своего института. Письмо было подписано Костомаровым как директором Института истории партии МК КПСС и содержало требования, чтобы редакция выступила на страницах журнала с признанием своих ошибок и чтобы было наложено взыскание на сотрудника, который готовил эту статью. Форма и содержание этого письма вовсе не походили на изложение своего видения обсуждаемых вопросов ученым, стоящим на иной точке зрения. Г.Д.Костомаров называл статью Н.Н.Яковлева "протаскиванием контрабанды троцкизма", "очередной контрабандистской выходкой", а самого автора — "адвокат Троцкого" Яковлев".

Письмо Костомарова обсуждалось на заседании редакционной коллегии "Вопросов истории" 19 января 1956 г. Выступавшая на нем заведующая отделом журнала В.В.Пентковская подчеркнула, что "если бы редакция выступила с таким признанием своих ошибок по этому принципиальному вопросу, это означало бы разрыв со всей борьбой, которую вела редколлегия в течение двух предшествующих лет за проведение линии нашей партии в исторической науке, т.е. борьбой против приукрашивания действительности, против лакировки действительности, ибо письмо профессора Костомарова толкает именно на такое приукрашивание действительности, на ее лакировку".

Позицию Н.Н.Яковлева удалось отстоять, и она нашла свое отражение и в изданной им же в 1957 г. книге "Вооруженные восстания в декабре 1905 г." Однако причина такого разрешения "полемики" коренилась не в умении убедить оппонента, а в состоявшемся в феврале 1956 г. XX съезде КПСС.

 

XX съезд КПСС, пошатнув культ личности Сталина, пробил брешь в господствовавшем в обществе тоталитарном складе мышления. Историки могли теперь, наконец, усомниться в правильности положений "Краткого курса"; более того, в решениях съезда они надеялись найти те гарантии свободы научного поиска, отсутствие которых сковывало дальнейшее переосмысление многих страниц истории.

Возникала новая ситуация в развитии исторической науки. Вот весьма показательный диалог, имевший место на совещании Комиссии по подготовке предложений об улучшении работы в области общественных наук в свете указаний XX съезда КПСС 1 марта 1956 г.:

"П.И.Качалов. ...Надо ставить вопрос о создании хотя бы элементарных условий для свободного мышления. Нельзя не верить нашим ученым.

Академик А.М.Панкратова. Это безусловно так!" .

Но еще раз подчеркнем явное противоречие — о независимом творчестве мечтают члены комиссии, само название которой уже положило предел их научным изысканиям. Материалы съезда были предметом обсуждения во всех научных коллективах. Им были посвящены собрания, активы, совещания, заседания ученых советов, семинары и т.д. На них звучала критика (или самокритика) недавнего прошлого советской исторической науки, приводились примеры (чаще всего касались Ивана Грозного и Шамиля), когда "в буквальном смысле по указанию или какой-нибудь статье, не относящейся, а иногда и относящейся к конкретному историческому факту, наши историки, вместо того, чтобы отстаивать свои позиции, добиваться глубокого исследования того или иного вопроса на основе конкретных материалов, становились во фронт и меняли свои позиции, свои точки зрения" .

Подготовленные к печати или завершаемые труды пересматривались, с их страниц исчезали осужденные трактовки, стали активнее вводиться ранее недоступные источники. Но эти перемены не привели к краху догматизма, хотя бы и единодушно осужденного. И дело тут не только в конкретно-исторической обстановке тех лет, в устойчивости исследовательских стереотипов. Свою роль сыграли ментальность: "Русские все склонны воспринимать тоталитарно, им чужд скептический критицизм западных людей, они всегда ортодоксы или еретики”, — писал Н.А.Бердяев в своей книге "Истоки и смысл русского коммунизма" об особенностях русского национального характера. Интересны в этом ключе оценки советской молодежи, данные писателем К.И.Чуковским в своих дневниковых записях в 1932 г. Молодежь, писал он, "искренне горяча и деятельна, но вся она сплошная, один как другой ... Дан приказ думать так-то и так, и ... думает" . Вероятно, именно эти свойства российского менталитета позволили плавно перейти от одного набора догматов к другому.

Помимо этого, тоталитарное государство не было заинтересовано в самостоятельно и нестандартно мыслящих людях, в том числе и ученых-гуманитариях. И все же это был шаг вперед, прежде всего потому, что научный поиск очень трудно ввести в запланированные рамки. Сочетание разбуженной творческой мысли и введение в научный оборот новых источников внушало надежду на создание исторических работ нового качества.

Перемены, происходившие в советской исторической науке в годы оттепели, в первую очередь проявились в исторической периодике. Отделение исторических наук признавало, что в течение 1956 г. его институты смогли сделать лишь первые шаги в направлении той перестройки работы, которая вытекает из решений съезда. Свое положение лидера в процессе обновления советской исторической науки после ХХ съезда КПСС подтвердил журнал "Вопросы истории", причем не только в узко-исторических кругах. Приведем одно характерное замечание из дневника К.И.Чуковского, не принадлежавшего к сообществу историков, датированное 6 марта 1956 г.: "На заседании редколлегии "Вопросов истории" редактор сказал: "Вот письмо мерзавца Ст[али]на к товарищу Троцкому" . Из записи явствует, что Чуковский не знал, кто редактор журнала, и с чьих-то слов передает возможно и, скорее всего, не слова главного редактора А.М.Панкратовой. Интересно другое. Деятельность журнала, его публикации стали составной частью формирования общественного мнения.

Вышедший после XX съезда мартовский номер "Вопросов истории" открывался передовой статьей "XX съезд КПСС и задачи исследования истории партии". Однако ее содержание было значительно шире названия. По сути, формулировались новые подходы к изучению истории. Был провозглашен приоритет научности, творческого отношения к источнику. Привычная субординация истории и политики была нарушена.

В то же время передовая статья была написана в традициях неукоснительного следования партийным решениям. Отвечая на призыв по-новому, с позиций ленинизма, освещать многие факты и события, изложенные в "Кратком курсе", с которым обратился к историкам в своем выступлении на XX съезде КПСС А.И.Микоян, она поставила вопрос о критическом отношении ко многим положениям "Краткого курса".

Первой авторской статьей, в которой оспаривались его трактовки, стала статья Э.Н.Бурджалова "О тактике большевиков в марте-апреле 1917 года", опубликованная в следующем, апрельском номере "Вопросов истории". Опираясь на фактический материал, Э.Н.Бурджалов, в частности, показал, что позиция И.В.Сталина по важнейшим вопросам развития революции в этот период была отличной от ленинской и что И.В.Сталин поддерживал линию Л.Б.Каменева.

Статья Э.Н.Бурджалова открыла вереницу публикаций, в которых опровергались догматы периода культа личности И.В.Сталина. Так, в очередном, майском номере "Вопросов истории" было показано, что освещение в Большой советской энциклопедии деятельности выдающихся большевиков было крайне неполным. "Получалось так, — писал автор сообщения Г.М.Денисов, — будто В.И.Ленин действовал только вместе с И.В.Сталиным". В статье С.Ф.Найды и Ю.П.Петрова "Коммунистическая партия — организатор победы на Восточном фронте в 1918 году" (№ 10 за 1956 г.) говорилось о явном преувеличении значения обороны Царицына, а сообщение А.И.Аренштейна "Типография ленинской "Искры" в Баку" (№ 11 за 1956 г.) аргументированно доказывало, что "не соответствуют действительности заявления, что бакинская подпольная типография была создана тифлисской руководящей группой под руководством И.В.Сталина, что Ладо Кецховели изучал (в 1897 г.) типографское дело по указанию И.В.Сталина, и по его же указанию установил связь с В.И.Лениным". В том же ноябрьском номере журнала М.С.Волин в статье "Возникновение большевизма как политического течения и политической партии" оспаривал тезис "Краткого курса" о том, что начало партии нового типа положила Пражская конференция. "И.В.Сталин говорил, — писал М.С.Волин, — что размежевание между большевиками и меньшевиками положила Пражская конференция. На самом деле эта межа была поставлена на II съезде РСДРП" . Не множа подобные примеры, можно сказать, что обилие однотипных преамбул типа "Так, например, в "Кратком курсе истории ВКП(б)" указывается, что... На самом деле..." в статьях "Вопросов истории", "Коммуниста" и пр. показало, что исправить фактические искажения, оставленные в наследство культом личности И.В.Сталина, было делом трудоемким, но не столь сложным.

Гораздо труднее было приступить к решению вопросов методологии, крупных проблем исторической науки, необходимость чего ощущалась историками. Преодолеть "фетишизм Сталина как теоретика, как историка" , — такую задачу формулировал М.П.Ким в своем выступлении на Координационном совещании по важнейшим проблемам исторической науки, состоявшемся 3-4 декабря 1956 г. Основой теоретико-методологического поиска становились "творческие указания Ленина" и, конечно, решения XX съезда КПСС.

По-прежнему неизменным оставался принцип апелляции к высшему партийному руководству, стремление заручиться поддержкой ЦК партии и лично Н.С.Хрущева в отстаивании проблем исторической науки, использовать для этих целей существовавшие противоречия в аппарате ЦК. Вот одно весьма красноречивое свидетельство такой ситуации. Речь идет о письме профессора И.С.Зильберфарба, адресованном Хрущеву (датировано октябрем 1956 г.). В нем говорится о необходимости возобновления изучения истории социалистических идей. "И я надеюсь, — обращается профессор Зильберфарб к Н.С.Хрущеву, — что Вы поможете осуществить такой сдвиг", - и прибавляет: "Письмо это передаю через А.М.Панкратову, которая обещала вручить его Вам лично. Поступаю так потому, что, будучи послано обычным путем, оно попало бы не в Ваши руки, а в аппарат и было бы оставлено без последствий" .

Таким образом, перемены в научно-исследовательской деятельности зависели от "доброй воли" лидера партии и ее аппаратных интерпретаций. Н.С.Хрущев оказался в роли арбитра в разгоревшемся вокруг журнала "Вопросы истории" в конце 1956 — начале 1957 г. драматическом конфликте, явившемся кульминацией оттепели в советской исторической науке. Его причиной послужили даже не сами публикации журнала, развенчавшие ряд положений "Краткого курса", а слишком независимая и активная позиция "Вопросов истории" в проведении линии XX съезда. Она со всей очевидностью проявилась в ходе работы конференции читателей журнала, которая проходила в Ленинграде 19-20 июня 1956 г.

Конференция собрала огромную аудиторию — свыше 500 человек. С докладом выступил Э.Н.Бурджалов, в прениях приняли участие А.А.Фурсенко, С.С.Волк, П.А.Николаев, Н.Е.Носов, Ш.М.Левин (Ленинградское отделение Института истории), Н.Г.Сладкевич, К.Б.Виноградов (ЛГУ), Т.П.Бондаревская (Институт истории партии при Ленинградском обкоме КПСС), В.Н.Вернадский (Государственный педагогический институт им. Герцена), В.В.Бедин (начальник Центрального государственного исторического архива в Ленинграде) и др.

На читательской конференции столкнулись два взгляда на "Вопросы истории": в поддержку и с осуждением линии журнала. Сами по себе такие полярные категорические мнения о новых направлениях работы журнала, характеризовавшие отношение историков к происходившим переменам, — явление совершенно закономерное и естественное в развитии науки. Однако последовавшие за ленинградской читательской конференцией события (также, к сожалению, совершенно закономерные в тех условиях) очень трудно признать естественными для исторического познания.

Первыми в этой цепи стали действия руководства Института истории партии при Ленинградском обкоме КПСС, где на собраниях в адрес Э.Н.Бурджалова были брошены политические обвинения. В ЦК КПСС была направлена записка, в которой в отрицательном свете освещались доклад Э.Н.Бурджалова и вся линия журнала. "Насколько я в курсе дела, — оценивала А.М.Панкратова ленинградские события в своем письме Н.С.Хрущеву от 6 июля 1956 г., — выступления т.т. Князева и Константинова имеют целью затормозить начавшуюся разработку актуальных вопросов истории в духе решений XX съезда КПСС". В этом письме сквозит тревога об исходе столкновения. А.М.Панкратова просит до ее возвращения (в составе делегации Верховного Совета СССР она уезжала в Лондон) и "ознакомления со всеми материалами не принимать решения по заявлениям, поступившим в ЦК" .

Обе стороны апеллируют в высшие партийные инстанции, но разница не только в том, что обращение А.М.Панкратовой к Н.С.Хрущеву было вынужденным. На наш взгляд, ключом к пониманию этого отличия является следующая фраза из упомянутого выше письма А.М.Панкратовой: " Т.Т.Князев и Константинов, не считавшие нужным выступить на самой конференции, написали записку в ЦК КПСС с критикой доклада Бурджалова" (курсив мой. — Л.С.). Итак, водораздел между этими двумя позициями состоял в отношении к свободному научному обсуждению встававших исторических проблем. И если в представлении редакции "Вопросов истории" он был непременным атрибутом развития исторической науки, то для ее оппонентов он представлялся излишним.

Июль 1956 г. для "Вопросов истории" был ознаменован опубликованной в "Партийной жизни" статьей Е.Бугаева "Когда утрачивается научный подход" и редакционной статьей "Коммуниста" "За творческую разработку истории КПСС". В этих статьях выявилось удивительное совпадение мнений при оценке журнала. Так, "Коммунист" отмечал, что "редакция "Вопросов истории" допускает поспешность и необоснованность в выводах; отдельные статьи имеют привкус крикливости и сенсационности" , а Е.Бугаев упрекал "Вопросы истории" в том, что "важнейшие проблемы в принципиальных статьях журнала решаются и пересматриваются нередко с маху", а его авторов в стремлении "попасть в тон", отличиться, громче всех крикнуть что-нибудь модное" .

Конечно, эти публикации не были директивными решениями, но такая синхронность высказываний в центральных партийных изданиях позволяет рассматривать их как звенья одной цепи. Нельзя забывать и о том, что они отражали взгляды той части советских историков, которая не стремилась к каким-либо переменам, но и не могла открыто отрицать их необходимости, поскольку они были провозглашены XX съездом. Отсюда — обвинения "Вопросов истории" в спешке и необдуманности. Конкретные направления критики: отношение журнала к буржуазной историографии, его оценка творчества советских историков, а также вопрос о роли меньшевиков в революции 1905-1907 гг. — были уже не новы для "Вопросов истории": год назад журналу удалось отстоять свой взгляд на эти проблемы.

Особое место в статье Е.Бугаева было отведено разбору опубликованной в апрельском номере (за 1956 г.) "Вопросов истории" статьи Э.Н.Бурджалова "О тактике большевиков в марте-апреле 1917 года", которая покушалась не просто на один из догматов "Краткого курса", а на непогрешимость самого И.В.Сталина. По мнению Бугаева, Э.Н.Бурджалов относится к "конъюнктурщикам, которые ... могут надергать каких угодно фактов".

Заданный вышеназванными статьями мотив подхватила и "Ленинградская правда", предоставив свои страницы для публикации обзора А.Александрова, озаглавленного "За подлинно научный подход к вопросам истории. К итогам читательской конференции, созванной редакцией журнала "Вопросы истории". Нимало не смущаясь столь запоздалым рассказом о читательской конференции (напомним, что она прошла 19-20 июня, а статья появилась 5 августа), ее автор, взяв за образец статьи в "Коммунисте" и "Партийной жизни", повторил все данные в них отрицательные оценки журнала, а также обрушился на сделанный Э.Н.Бурджаловым доклад, в котором, по его мнению, целый ряд вопросов был освещен неправильно, в ущерб партийности в науке. Александров отказал "Вопросам истории" и в авангардной роли в перестройке исторической науки.

Какова же была реакция журнала "Вопросы истории" на эти публикации? Обратимся к стенограмме заседания редколлегии, состоявшегося 9 августа 1956 г., на котором эти статьи обсуждались. Вот мнение центральной фигуры в этом потоке критики - Э.Н.Бурджалова: "Что такое статья Бугаева и замечания редакции "Коммуниста"? Что это — предостережение? Нет. Совершенно очевидно, что нас пытаются и, к сожалению, не только нас, но так ориентируются и широкие кадры, повернуть назад, от решений XX съезда".

В качестве ответа на критику, "не обоснованную и не подтвержденную никакими фактами" (формулировка решения редколлегии), редакция журнала решила поместить статьи "с более обстоятельным раскрытием содержания по затронутым вопросам и наметить конкретные исследовательские исторические статьи, которые не оставляли бы сомнений в последовательной принципиальной линии журнала на основе решений XX съезда КПСС" . И вот очередной, августовский номер "Вопросов истории" выходит со статьей Э.Н.Бурджалова "Еще о тактике большевиков в марте-апреле 1917 года".

Вместо покаянного признания своих ошибок, долженствовавшего последовать за критикой в "Коммунисте" и "Партийной жизни", Э.Н.Бурджалов обстоятельно отвечает на все контр доводы своих оппонентов. Этот шаг "Вопросов истории" подтвердил намерения журнала отстаивать взятый курс. В ответ на это как из рога изобилия посыпались новые публикации, содержавшие уже известный набор обвинений в адрес журнала: статья Г.Голикова "К разработке истории Октябрьской революции" ("Коммунист", 1956, № 15), письмо В.Виноградова и И.Маевского "Против извращения истории образования социалистического способа производства в СССР" ("Коммунист", 1956, № 16), письмо в редакцию "Правды" В.Смирнова "Неправильное освещение важного вопроса" ("Правда", 20 ноября 1956 г.), а также заметка С.Щепрова "Диссертация и жизнь" ("Московская правда", 2 декабря 1956 г.).

Обстановка вокруг "Вопросов истории" все более накалялась. В блокноте А.М.Панкратовой среди записей о выступлениях ученых на заседании МК КПСС, посвященном деятельности учреждений Академии наук СССР, которое состоялось в этот период времени, был зафиксирован и такой прозвучавший там призыв: "Покончить с бесконтрольностью журнала" .

В начале декабря 1956 г. в Академии общественных наук при ЦК КПСС, в Московском государственном университете были организованы широкие дискуссии, предполагавшие обсуждение статей журнала по истории КПСС. Исход этих дискуссий волновал все сообщество советских историков, поскольку речь шла о судьбах оттепельных процессов в исторической науке.

В центре обсуждения оказались только те статьи, в которых подвергались критике ошибки, содержавшиеся в "Кратком курсе" или в отдельных произведениях Сталина. Никто из руководства журнала не был приглашен принять в них участие, а журналу были предъявлены политические обвинения. А.М.Панкратова обратилась в партбюро истфака с требованием разобраться в этом вопросе .

Члены партийной организации "Вопросов истории" направили в Президиум ЦК КПСС коллективное письмо, в котором давали оценку как всем фактам кампании критики журнала в прессе, так и названным дискуссиям. Это письмо интересно не только как очередная веха проходившей в исторической науке борьбы. Пожалуй, еще важнее данный в нем анализ причин ее возникновения и обострения, которые, по мнению редакции журнала, вытекали из наличия определенной части историков, свыкшихся со старыми методами работы. Для них было характерно стремление "подойти к борьбе партии за решительное преодоление последствий культа личности как к своего рода "кампании" и объявить ее "законченной", — говорилось в письме.

Вместе с тем отчетливо проявилось и понимание редакцией "Вопросов истории" того факта, что "указанные выступления в печати и на собраниях не могли бы иметь места, если бы они не встречали молчаливой поддержки со стороны некоторых руководящих работников". Персонально в этом документе называется секретарь ЦК КПСС П.Н.Поспелов. Доводы редакции журнала таковы. Первый — "Тов.Поспелов не выступал на XX съезде и не выразил до сих пор открыто своего отношения к его решениям". И второй — "Между тем, на нем, как на одном из авторов "Краткого курса истории КПСС", лежит немалая ответственность за ошибки, допущенные в этой книге" .

Попытка журнала найти поддержку членов Президиума ЦК КПСС (а не его аппарата) также оказалась тщетной. Изменился тот общественный фон, на котором разворачивалась деятельность "Вопросов истории". В продолжавшейся борьбе в партийном руководстве между сторонниками и противниками либерализации режима особое значение приобрели события внешние — в Венгрии, Египте и др., существенно повлиявшие на ситуацию внутри страны.

Этим и следует объяснить упоминание о допущенных "Вопросами истории" ошибках в письме Центрального Комитета КПСС "Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских враждебных элементов" (была названа статья М.А.Москалева "Борьба за создание марксистской рабочей партии в 90-х годах XIX в.", а также одностороннее освещение взаимоотношений большевиков и меньшевиков в революции 1905-1907 гг.

В рядах оппонентов "Вопросов истории" этот факт послужил поводом для еще более категоричных политических обвинений в адрес журнала. Весьма показательны в этом плане высказывания, произнесенные на партийном собрании исторического факультета, посвященном письму ЦК от 19 декабря. Вот несколько выписок, сделанных рукой А.М.Панкратовой из принятого собранием решения: "За последнее время в некоторых статьях журнала "Вопросы истории" под флагом борьбы с пережитками культа личности делались попытки ревизии ленинизма", "...некоторые вопросы истории СССР освещались в духе национального нигилизма", "...звучали ничем не обоснованные призывы к всеобщему пересмотру проблем отечественной истории".

Линия журнала была объявлена "порочной", вносящей "путаницу в умы студентов", из чего следовал вывод о необходимости "...организовать обсуждение ошибок "Вопросов истории" на отдельных кафедрах и принять меры к тому, чтобы парализовать отрицательное влияние некоторых статей журнала в студенческой среде". В отдельных выступлениях направленность журнала характеризовалась в еще более хлестких эпитетах, например, "антипартийная, вредная, льющая воду на мельницу врагов", знаменующая собой "наступление империалистической реакции на нашу идеологию". Обвинения сыпались и в адрес главного редактора "Вопросов истории" и ее заместителя. Им приписывались попытки подменить ленинизм троцкизмом. По словам одного из выступавших, Э.Н.Бурджалов "...разъезжал по территории Союза и опирался на молодежь... Панкратова была оттерта от руководства журналом Бурджаловым..." . (Реверанс в сторону А.М.Панкратовой, по всей видимости, был обусловлен ее положением члена ЦК КПСС).

Несмотря на шквал организованной критики, журнал не сдавал своих позиций. Это подтвердили публикации январского, 1957 г. номера "Вопросов истории". Обращает на себя внимание обзор сотрудника редакции В.В.Пентковской, посвященный выходу в свет первого тома "Воспоминаний о Владимире Ильиче Ленине". В нем автор, отметив огромное значение воспоминаний для преодоления ошибочных трактовок "Краткого курса", указала на серьезный недостаток этого издания — несоблюдение "необходимых элементарных требований публикаций" (печаталось ли ранее произведение и где, были ли сделаны купюры и т.д.). Понятно, что этот упрек был адресован составителю — ИМЛ при ЦК КПСС, руководство которого было в числе противников линии журнала, а научную критику воспринимало как покушение на свой авторитет, на право монопольно распоряжаться ленинским идейно-теоретическим наследием. Еще в мае 1956 г. А.М.Панкратова писала директору ИМЛ Г.Д.Обичкину, что "одной из существенных причин недостатков в работе Института... было то обстоятельство, что на протяжении долгих лет научная и издательская деятельность Института не подвергались критике в печати, что сложился глубоко ошибочный взгляд, будто Институт не подлежит критике. ...Я надеюсь, — продолжала Панкратова, — что руководство Института будет эту критику всемерно поддерживать, а не сковывать". Однако эти надежды оказались напрасными.

Кульминацией описываемых событий стало постановление ЦК КПСС "О журнале “Вопросы истории”" от 9 марта 1957 г., в котором говорилось о "теоретических и методологических ошибках, имеющих тенденцию к отходу от ленинских принципов партийности в науке" . Не заставили себя ждать и персональные изменения в составе редколлегии и редакции. Мартовский номер журнала готовили уже новым составом редколлегии, из прежнего в него вошли только С.Д.Сказкин и Н.А.Смирнов. Главным редактором оставалась А.М.Панкратова. 21 мая 1957 г. она подписала к печати этот номер журнала, открывала который передовая статья "За ленинскую партийность в исторической науке". От имени новой редколлегии в ней было заявлено, что "она (редколлегия. — Л. С.) признает правильными выступления в адрес журнала органов печати, и прежде всего газеты "Правда", журналов "Партийная жизнь" и "Коммунист". Она высоко ценит заботу советских ученых о деятельности журнала, проявленную в ходе обсуждения его материалов в научных учреждениях и учебных заведениях". Через четыре дня, 25 мая, академик Панкратова скончалась.

Стремление к самостоятельному научному поиску было пресечено. События вокруг "Вопросов истории" старались обходить молчанием. Стали появляться рапорты об успешной перестройке исследовательской деятельности в духе решений XX съезда. "Институт истории, — говорил в докладе о плане Отделения исторических наук Б.А.Рыбаков на общем собрании ОИН в Ленинграде 30 октября 1957 г., — прочно становится на ноги. Все дело теперь в дальнейшем усовершенствовании стиля работы, в окончательной ликвидации тех навыков, которые утвердились в свое время вследствие распространения догматизма" . Но творческую мысль трудно удержать в заданных сиюминутной политической конъюнктурой рамках. Потому-то и мелькали на страницах прессы, упоминались на заседаниях ученых советов, вузовских кафедр имена историков, совершавших "идеологические ошибки". Например, в передовой статье газеты "Московский университет" (от 10 апреля 1958 г.), обнаружившей "крупные провалы в идеологической работе" на историческом факультете МГУ, М.Г.Седов был обвинен в том, что "не давал в своих лекциях развернутой критики народничества, преуменьшал роль рабочего движения и первых марксистских организаций в истории русской революции".

Наказание за творческую инициативу, "спущенную сверху", бывало подчас сурово. Горька история одного из молодежных университетских кружков, организованного Львом Краснопевцевым. Краснопевцев, секретарь бюро ВЛКСМ истфака МГУ, аспирант кафедры истории КПСС создал из числа студентов, аспирантов и преподавателей кружок по изучению наиболее актуальных вопросов марксистско-ленинской теории: закон стоимости и сфера его действия при социализме, история Октябрьской революции и внутрипартийной борьбы. Бурные дискуссии, проходившие на занятиях кружка и его "дочерних" семинаров, были прерваны, причем отнюдь не в результате научной критики. В феврале 1958 г. девять его участников были осуждены на сроки от 6 до 10 лет по "делу Краснопевцева" . Идеологические проработки, административные взыскания, ограничение права публикации и доступа к источникам и даже возможность ареста — таков был набор воздействия на историков, вольно или невольно пересекавших границы дозволенного.

Поэтому не удивительно, что советские историки, как до смерти Сталина, так и после XX съезда КПСС, объявившего бой догматизму, продолжали ожидать решений очередного съезда. "Решения предстоящего XXI съезда партии дадут нам ясную ориентировку в нашей работе" , неоднократно повторялось на совместном заседании бюро Отделения исторических наук и Ученого совета Института истории АН СССР 18 декабря 1958 г. Такие же ожидания вызвал и ХХП съезд КПСС и все последующие партийные форумы. Любопытный факт: историки могли найти точное слово для обозначения такой ситуации в исторической науке. Оно было произнесено, например, в докладе М.П.Кима на Общем собрании Отделения исторических наук АН СССР 17 ноября 1961 г. "Что значит — конъюнктурщина?" — задавался вопросом докладчик. И отвечал: "В связи с каждым Пленумом мы начинаем переворачивать, менять тематику" . Но как же исправить положение? Заявить о приоритете научности перед партийностью? Нет, составлять перспективные планы, которые не требовали бы корректировки. Таким образом, три кита, на которых покоилась советская историческая наука — партийность, научность, историзм — оставались незыблемыми.

Но решения XX и ХХП съездов КПСС, имевшие отношение к исторической науке, дали возможность обращения к более широкому спектру исследовательских тем, в том числе проблемам предпосылок Октябрьской революции, истории Октября и социалистического строительства, генезиса феодальной и капиталистической формаций и др. Ощущение "отчетливого рубежа, за которым начинается новый... период развития советской исторической науки" , связанный с названными съездами, вызвало всплеск интереса к проблемам историографии. Обобщить и проанализировать опыт предшествовавших лет развития исторической науки (в первую очередь, конечно, советской) - эта задача выдвигалась в число приоритетных. Отрицательные последствия культа личности И.В.Сталина в области исторической науки историки видели и постепенно преодолевали их в своих работах, чему свидетельствуют, например, материалы сборника статей "Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС". Более того, присутствовало стремление не просто вычеркивать имя Сталина, а обратиться к изучению новых источников .

В период середины 1950-х — середины 1960-х гг. в научный оборот были введены колоссальные, по сравнению с предшествовавшими годами, массивы документов. То, что "свежий ветер XX съезда распахнул двери советских архивов", не было преувеличением. Была начата большая публикаторская работа. В 1956 г. в системе Академии наук были образованы специальные подразделения — секторы публикации источников по истории советского общества в институтах истории АН СССР и союзных республик, Археографическая комиссия при ОИН АН СССР, начали издаваться журнал "Исторический архив", сборники документов "Материалы по истории СССР", "Археографический ежегодник". С 1957 г. Главное архивное управление при Совмине СССР приступило к выпуску Информационного бюллетеня, который в 1961 г. был преобразован в журнал "Вопросы архивоведения". За пять лет — с 1956 по 1960 г. — был издан 491 сборник документов, из которых 381 по истории советского общества, где архивный голод был наиболее силен .

На рубеже 1950-х — 1960-х гг. было предпринято издание пятого, полного собрания сочинений В.И.Ленина, переизданы протоколы съездов РСДРП(б)-РКП(б). Увидели свет "Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б) с местными партийными организациями", "Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б)", выпущены первые тома "Декретов Советской власти", опубликованы сборники по советской внешней политике, аграрной, индустриальной, национальной политике Советской власти и т.д. Перечень даже наиболее крупных изданий весьма обширен.

Объединяет эти сборники документов единая методика отбора исторических источников, включавшая в себя "критический подход, ...проверку, сопоставление и партийную оценку". Последняя подразумевала, что "объективно отразить действительность можно только с точки зрения самого передового в современном обществе рабочего класса, руководствуясь его марксистско-ленинской теорией... Советские археографы не публикуют лживые, клеветнические, не соответствующие действительности сведения из вражеских документов", но издание документов, "отражавших политику классовых врагов, разоблачавших их антинародную деятельность", было признано необходимым .

Включение в документальные сборники даже на таких условиях материалов небольшевистского происхождения проходило не просто. Так, в 1957 г. выход в свет сборника "Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти в Армении", на страницах которого были представлены документы дашнакского правительства, был встречен резкой критикой; обнародование этих источников было квалифицировано как политическая ошибка . Режим публикации источников несколько смягчился после XXII съезда КПСС. Это хорошо прослеживается хотя бы на примере вышеназванного сборника: публикация документов небольшевистского лагеря оценивается уже как сильная сторона этого издания. Более того, отсутствие подобных источников квалифицируется как недостаток публикации — в этой связи упоминается, например, трехтомник "Великая Октябрьская социалистическая революция на Украине", в котором не были помещены документы Украинской центральной рады .

Непреложным правилом для составителей документальных публикаций оставалось комментирование всех материалов небольшевистского толка. Исследователь получал, таким образом, не только документ, который надо изучить и осмыслить, но и "рецепт" его использования. В результате возможности появившегося огромного количества не публиковавшихся ранее документов (в первую очередь, это относится к источникам по истории революционного движения и советского общества) были сужены. Это не означало, что историки не анализировали содержавшиеся в них факты и суждения. Слабым местом оставалась односторонность исследований, предопределенная спецификой формирования источникового комплекса (не говоря уже о методологическом диктате).

Осознание начала нового этапа в развитии советской исторической науки обусловило и появление значительного числа фундаментальных многотомных трудов, подготовленных большими коллективами ученых. Это "Всемирная история", "История СССР", "Очерки исторической науки в СССР", "Очерки истории Ленинграда", "История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945 гг.", "Советская историческая энциклопедия". Было продолжено издание "Истории гражданской войны в СССР", "Истории Москвы", работ по истории фабрик и заводов. Эти издания аккумулировали в себе как итоги предшествовавшего периода развития исторической науки в СССР, так и то новое, что дали отдельные исследования тех лет.

Непоследовательность политики Н.С.Хрущева не могла не сказываться на развитии отечественной исторической науки, которая получала не только творческие импульсы в лице решений XX и ХХП съездов КПСС, но и начальственные окрики, например, на встречах Н.С.Хрущева с творческой интеллигенцией в декабре 1962 г. и марте 1963 г. (не говоря уже, конечно, о проработках идеологического и отдела науки ЦК КПСС), которые воспринимались как немедленное руководство к действию . Не случайно поэтому не переставала существовать практика согласовании готовившихся исследований в коридорах власти. Например, возможность публикации рукописи А.А.Зимина, посвященной "Слову о полку Игореве" (автор считал "Слово..." талантливой литературной подделкой XVIII в.), вызвала переписку с идеологическим отделом ЦК. В письме за подписью академика-секретаря Отделения истории АН СССР Е.М.Жукова от 24 февраля 1964 г. испрашивается разрешение на "публикацию с комментариями", причем любопытен приведенный довод - "избежать разговоров о зажиме молодого ученого" . Итак, в который раз под ударом оказывается научность, имманентно присущее ей свойство иметь различные точки зрения. Но есть здесь и отрадный факт: подобные "разговоры" — не что иное, как свидетельство того, что политическая конъюнктура была не в силах полностью сломить приоритет научности.

В этой связи нельзя не остановиться на деятельности созданного в Институте истории АН СССР в январе 1964 г. Сектора методологии истории, руководил которым М.Я.Гефтер. Возникновение подобного подразделения было закономерным — вошедшие в научный оборот исторические материалы по отечественной и всеобщей истории, зарубежная историография, ощущение узости старых методологических подходов, — все это вместе взятое побуждало историков к постановке вопросов теории исторического познания. В секторе анализировались методы исследования социальных революций и теории общественно- экономических формаций, в частности вопрос "об азиатском способе производства"; ставились проблемы соотношения всемирной истории и истории отдельной страны, естественнонаучного знания и гуманитарного, логики и историзма марксистской теории и др. Темами первых обсуждений были проблемы класса при социализме, теоретических просчетов циклических теорий исторического процесса, мыслимости истории одной страны. Большое место заняли вопросы лениноведения - "история жизни и деятельности В.И.Ленина (текстология) и история идей Ленина, рассматриваемых в их развитии". На заседаниях сектора ставилась также проблема субъективного фактора в истории, обсуждался тип современного историка. На рубеже 60-70-х гг. появились подготовленные им сборники "Законы истории и конкретные формы всемирно-исторического процесса. Проблемы истории Докапиталистических обществ. Книга 1" (М., 1968; предполагался ряд выпусков); "Источниковедение. Теоретические и методологические проблемы" (М., 1970). Ряд сборников — "Ленин и проблемы истории классов и классовой борьбы", "Проблемы структурного анализа в историческом исследовании" и "Логика превращения культур" — изданы не были.

Исследовательская позиция, на которой стоял сектор методологии истории, ярко выразилась в выступлении М.Я.Гефтера на партийном собрании Института истории в конце 1965 г. Он подверг критике статью С.П.Трапезникова "Марксизм-ленинизм — незыблемая основа развития общественных наук", опубликованную в "Правде" 8 октября 1965 г. Эта статья, по мнению Гефтера, "не только не открывает возможности углубленного теоретического и научного изучения названной проблемы, но как бы закрывает эту возможность с помощью очень упрощенной формулы, которая в сущности сводится к предписанию пропорций: о чем сказать больше, о чем сказать меньше, где уменьшить черной краски, а где доложить розовой. Если историк-исследователь будет заранее знать, что он не имеет права ни на миллиметр отклониться от этой пропорции, то спрашивается — может ли он прийти к самостоятельным выводам?" . Итак, вновь попытка отстоять право историка на самостоятельное исследование. Итог вполне традиционен — организована кампания критики в прессе изданного сектором сборника "Историческая наука и некоторые проблемы современности. Статьи и обсуждения" (М., 1969), затем проработки в партийных органах вплоть до ЦК КПСС и, наконец, реорганизация сектора методологии истории, прекратившая его существование (1969-1970 гг.). Теоретико-методологические искания были исключены из сферы исследовательской деятельности историков. Историческая наука с неизбежностью переходила к экстенсивному типу развития. Накапливались факты, ложившиеся в готовые схемы, иные оставались невостребованными.

В заключение сделаем некоторые выводы. Советская историческая наука на рубеже 1950-х - 1960-х гг. переживала переломный период в своем развитии — она освобождалась от сталинского прочтения истории. Стали возможны попытки достижения историками демократизации и свободы исследовательской деятельности. Но удалось обрести лишь "санкционированную свободу" исторической науки, которая была естественным результатом либерализации сверху, осуществлявшейся партийным руководством страны в середине 1950-х гг., и авторитарности мышления, присущего общественному сознанию тех лет. Пользуясь ленинской терминологией, был открыт очередной "клапан", позволивший исторической науке осваивать некоторые закрытые ранее направления, использовать новые документальные массивы. Путем проб и следовавших за ними окриков сверху шло определение границ дозволенного в исторических исследованиях.

В течение 1960-х гг. сложилась новая система идеологических канонов, подкрепленная изданием полного собрания сочинений Ленина. Феномен "санкционированной свободы", распространявшейся как на методологию истории, так и на отбор источников, явился основным фактором, сдерживавшим развитие советской исторической науки.

 

Copyrigt © Кафедра современной отечественной истории и историографии Омского государственного университета им. Ф.М. Достоевского, Омск, 2001-2016 гг.