Карта сайта
Поиск по сайту

История кафедры и ее место в структурах университета | Преподаватели | Аспиранты и магистранты | Наши партнеры | Страница для студентов | Дипломные работы | Конференции | Текущая работа в грантах | Наш диплом | CD-курсы | Наши гости | Электронные версии изданий | Словарь | Концепт-страница | Наши печатные проекты
Курсовые работы | программы дисциплин
Шепелева В.Б. Программа по отечественной истории | Шепелева В.В. Материалы по отечественной истории | Волошина. Программа по отечественной истории и семинары | Кузнецова О.В. Программа по источниковедению | Кузнецова О.В. Дополнительные материалы по источниковедению | Корзун В.П. Программа по историографии | Корзун В.П. Дополнительные материалы по историографии | Бычков С.П. Программа по историографиии ХХ века | Бычков С.П. Дополнительные материалы для заочников | Кожевин В.Л. Программа по истории Сибири | Кожевин В.Л. Дополнительные материалы по истории Сибири | Шепелева В.Б. Программа по палеографии | Шепелева В.Б. Дополнительные материалы по палеографии | Мамонтова М.А. Программа по истории архивного дела | Мамонтова М.А. Программа по архивной практике | Общая и дополнительная информация по архивной практике | Бычков Программа по религиозно-философскому Возрождению | Бычков Дополнительные материалы по спецкурсу "Интеллигенция" | Бычков С.П. Программа спецкурса по эмиграции | Бычков Дополнительные материалы спецкурса по эмиграции | Бычков С.П. Проект История России в образах отечественного кинематографа | Волошина В.Ю. Спецкурс по масонству программа | Кожевин В.Л. Спецкурс Фалеристика. программа | Кожевин. В.Л. Спецкурс по офицервству | Программа по архивной практике | Программа Кузнецова- Корзун введение в историческое исследование | Практикум по спецкурсу Корзун-Кузнецовой | Рыженко В.Г. Культура региона. | Рыженко ХХ век революция и культура. Программа и метод указания | Рыженко. Человек. Город.Культура. Программа спецкурса | Шепелева. Спецкурс по Федорову. Программа | Шепелева В.Б. Синергетика. Программа | Мамонтова М.А. Современная историография антропологический аспект | Дополнительные материалы по курсу политологии | Факультет международного бизнеса | Рыженко В.Г. Дополнительные материалы по истории культуры
Контрольные вопросы и тесты | Электронный вариант пособия по революциологии
Глава 1 | Глава 2 | Глава3


Глава 2

Часть 2.

Проблема предпосылок революционного процесса 1917 года в России по материалам отечественной и зарубежной историографии:

Дискуссия о причинах второй русской революции или начале революционного процесса 1917 года.

 

 

§1. <Оптимисты> о начале революционного процесса 1917

года в России .

§2. <Пессимисты> о предпосылках второй русской

революции .

§3. Макс Вебер о перспективах буржуазно-демократической

революции в России.

§4. Политические партии и группировки России о

политических перспективах страны накануне первой мировой войны.

 

 

Основные сочинения по теме:

 

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в

Петрограде. Т.1. М., 1967.

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт.

Периферия. Т.2. М., 1971.

Милюков П. Н. Воспоминания. Ч.8-9. М., 1991.

Милюков П. Н. Вторая русская революция. Вып.1. Киев, 1919; М.:РОССПЭН, 2001

Современная историография Февральской буржуазно-демократической революции. Ленинская концепция истории Февраля. М., 1979.

Иоффе Г. З. Февральская революция 1917 г. в англо-американской

буржуазной историографии. М., 1976.

Наумов Н. В. Великая Октябрьская социалистическая революция

во французской историографии. М., 1975.

Критика основных концепций современной буржуазной

историографии трех российских революций. М., 1983.

Думова Н. Г. Либерал в России: трагедия несовместимости

(исторический портрет П. Н. Милюкова) . М., 1993.

Думова Н. Г. Российский буржуазный либерализм в освещении

современной англо-американской историографии // История СССР в

современной западной немарксистской историографии: Критический

анализ. М., 1990.

 

Вебер М. К состоянию буржуазной демократии в России //

Политическая наука. Россия: опыт революций и современность/Проб-

 

лемно - тематический сборник. II. М.: ИНИОН, 1998. С.5-121.

 

Кустарев А. Начало русской революции: Версия Макса Вебера //

Вопросы философии. 1990. №8.

Беседа с американским историком Теренсом Эммонсом //

История СССР. 1989. №5.

Малиа М. В поисках истинного Октября. (Размышления о

советской истории, западной советологии и новой книге Р. Пайпса) //

Отечественная история. 1992. №4.

Вест Дж. Л. Буржуазия и общественность в

предреволюционной России // История СССР. 1992. №1.

Искендеров А. А. Российская монархия, реформы и революция //

Вопросы истории. 1994. №1.

Булдаков В. П. Имперство и российская революционность.

(Критические заметки) // Отечественная история. 1997. №1-2.

Булдаков В. П. Красная смута. М., 1997.

 

ПРЕДИСЛОВИИЕ

 

Как подчеркивается в одной из историографических работ: <В течение недели развалилась одна из самых старых и могущественных военно-феодальных монархий>.

- Почему? Возникает вопрос о причинах, характере, движущих силах обстоятельств, приведших к падению царизма.

Современники - участники или наблюдатели интересующих нас событий свидетельствовали:

 

-П. Н. Милюков : <Произошла самоликвидация старой власти>;

 

-А. Ф. Керенский: <Революция скорее: результат полного банкротства царизма, чем следствие радикальной идеологии или народного восстания>;

 

-А. И. Гучков еще в марте 1917 года на собрании военно-промышленных организаций подчеркивал: <Этот переворот был подготовлен не теми, кто его сделал, а теми, против кого он оказался направлен: заговорщиками были представители самой власти. <Почетным членом> нашей революции мы могли бы избрать А. Д. Протопопова>.

В чрезвычайно ценных <Военных мемуарах> Д. Ллойд Джордж, британский премьер-министр 1916-1922 гг., отмечал: <Заговорщиками, свергнувшими царизм, были, в сущности говоря, царица и Распутин. Царь, сам того не сознавая, был главой заговора>.

Перекликается с оценками Ллойд Джорджа концепция председателя IV Государственной Думы М. В. Родзянко, который, обращаясь к проблеме причин Февраля, подчеркивал: <: все начиналось и кончалось Распутиным>.

Первые и по ходу февральских событий отклики в либеральных кругах можно резюмировать известными словами: <Существовала корона, но без головы. История крушения русской монархии - рассказ о триумфе глупости и наказании за историческое сумасшествие>.

Правда, не понятны в таком случае некоторые заявления кадетов (и очень авторитетных, таких как Е. Трубецкой, А. Кизеветтер и др.) в 1917 году и позднее.

В частности, вскоре после Февраля в Баку увидел свет кадетский сборник <Как мы добыли себе свободу и как и когда нам закончить войну>. А в 1919 году в Киеве выходит 1-й выпуск <Истории второй русской революции> Павла Николаевича Милюкова, одна из глав которой называется <IV Государственная Дума низлагает монархию>, а один из параграфов обозначен <Корни второй революции>.

 

Кроме того, сразу после Февраля получает распространение (в кадетской печати) версия П.Н. Милюкова, гласящая: революция сделана, дабы успешно завершить войну. Любопытно, что этот вариант очень характерен для французской <россики> 1917 года.

<Февраль - мятеж патриотизма>, <народ выступил под руководством либеральной буржуазии во имя успешного завершения войны> - в целом, антигерманская провоенная теория и проведение аналогий с государственным переворотом в августе 1792 г. во Франции (<всё ради успеха национальной обороны>) - это превалирующие оценки Февраля в первое время после революции во французской историографии. Не случайно “Общество истории французской революции” в приветственной телеграмме председателю Государственной Думы подчеркивало: Государственная Дума - это российский Национальный Конвент, а на митинге, организованном “Лигой прав человека и гражданина” в честь русской революции, звучало, что именно Великая Французская революция вдохновила революцию русскую.

Отметим, что <милитаристская> версия Февраля во французской <россике> была и своеобразным ответом на политический запрос правительства. Брошюра Альфонса Олара <Русская революция и французская революция. Письма к гражданам свободной России> - весна 1917 г. - настаивала на сходстве обеих и на том, что суть их в борьбе с германской интервенцией. Правда, развитие революционного процесса 1917 г., провал летнего наступления Русской армии заставили внести серьезные коррективы во французскую проблемную историографию.

Было обращено внимание на <особые психологические качества русского мужика>, его индифферентность по отношению к национальным интересам, <почти безразличие к землям Манчжурии, Закавказья, Польши> и достаточное равнодушие к подобным <национальным интересам> со стороны российской интеллигенции.

Кстати, и сами кадеты уже в 1920 годы в значительной степени дезавуировали провоенную версию Февраля. Барон Б.Э. Нольде, в частности, писал, по поводу данной концепции: <Это один из наивнейших самообманов>.

По заключению английского историка Вернера Мосса, <один из самых мучительных вопросов в западной историографии Февральской революции: - был ли прогресс России прерван Первой мировой войной и личными недостатками Николая II, или же этот процесс был обречен с самого начала?>

Пользуясь очень функциональной, на наш взгляд, <двучленкой>, всю совокупность точек зрения в данном случае можно свести к двум противоположным позициям: <оптимистической> и <пессимистической>.

 

И та и другая выстраиваются относительно взглядов на судьбы дореволюционной России.

<Оптимисты> полагали и полагают, что царизм в состоянии был дать ответы на <вызовы> эпохи модернизации и поэтому мог успешно реализовать и капиталистическую аграрную эволюцию, и всеохватывающую индустриализацию с ее урбанистической, образовательной и иными составляющими, был в состоянии самореформироваться - то есть осуществить наконец и политическую модернизацию.

 

<Пессимисты> не находили возможностей для благоприятного исхода в рамках прежней самодержавной системы.

Проанализируем аргументы вычлененной нами группы <оптимистов>.

 

 

§1. <Оптимисты> о начале революционного процесса 1917 года в России.

 

 

Среди <отцов-основателей> <оптимистического> направления в проблемной историографии достаточно единодушно выделяется В. А. Маклаков.

Суть его концепции: отрицание исторической закономерности Февральской революции. По мнению Василия Алексеевича, для России гораздо полезнее было бы, если бы ее развитие <шло медленно, по мирным путям реформ 1860-х годов, то есть инициативою <исторической власти>: и самодержавие само собой превратилось бы в конституционную монархию>.

В общем, как утверждали первые <оптимисты>, еще бы России десяток спокойных лет, и она бы стала <непобедимой, могучей, уравновешенной, со здоровой и сильной душой>.

При этом Маклаков достаточно критически оценивал позиции и деятельность российских либералов: главный фронт, по его мнению, на деле был <не против самодержавия, а за Россию>. Нужно было сотрудничество со <здоровыми элементами бюрократии>, нужно было исправлять монархию и защищать ее от революции, а либералы <в ослеплении бросились в объятия последней>.

Достаточно основательно <оптимисты> были представлены во французском академическом россиеведении конца XIX - начала ХХ веков, конкретно в разработках ученых Сорбонны, Школы политических наук, <Коллеж де Франс>.

В частности, крупнейший и авторитетнейший французский руссист Анатоль Леруа-Болье в известном трехтомнике <Царская империя и русские> доказывает, что с 1861 г. Россия начала движение по пути Западной Европы. При этом реформы 1860-1870-х годов по содержанию были очень высокого качества.

Однако, по оценке французского историка, с реализацией этих замечательных по смыслу реформ правительство справлялось не лучшим образом: осуществлялись они недостаточно полно и быстро. В результате в стране сложилась политически неустойчивая ситуация.

Крестьянство - основная часть населения России и интеллигенция, ее мыслящий слой, были очевидно не удовлетворены действиями властей.

Итог – “революция в России возможна”, и если она случится, то будет “самым крупным после Великой Французской революции событием”. Однако она крайне нежелательна, опасна, ибо народ в России, по определению А. Леруа-Болье, невежественен, легковерен, необычайно религиозен, а потому все может вылиться в кровавую <пугачевщину>.

Позднее французский историк достаточно высоко оценивал экономический предвоенный подъем России. Писал: <Россия 1913 года вышла на уровень Европы с точки зрения промышленного оборудования: в социально-экономическом и политическом отношениях стала страной европейского типа> и потому революция маловероятна. Все зависит от правительства. Ему выбирать, по мнению Леруа-Болье.

Хотя речь идет об академическом уровне исследования, определенная политическая ангажированность подобных работ фиксировалась по живым следам отечественными гуманитариями, такими как М. М. Ковалевский, Д. И.Багалей и др. То есть, надо иметь в виду, что французская <россика> - это и определённое давление на царизм в пользу либерализации.

В целом, для <оптимистов> характерна высокая оценка экономических достижений дореволюционной России. В частности, еще в 1920-е годы Э. Росс писал: <Тип капиталистической индустрии, который пустил корни в России, был по природе ультрасовременным>. Ему фактически вторят современные английские исследователи А. Ноув, М. Либмен, М. Мэдисон: <СССР унаследовал экономику, где значительные успехи по пути индустриализации были уже налицо>. Французский советолог А. Мишельсон в монографии <Экономический подъем России перед войной 1914 года> (1965 г.) отмечал, что рост национального дохода России равен росту национального дохода США, и делал вывод: <словом, успехи были огромны, будущее : блестяще. Можно было с уверенностью предвидеть: что Россия займет одно из первых мест в мировой экономике>. Известный обществовед, политолог, экономист Раймон Арон в относительно недавние времена утверждал, что царская Россия находилась на пути завершения индустриализации и что режим самодержавия вполне мог быть эволюционно преобразован, если бы не Первая мировая.

Подобные представления характерны и для целого ряда представителей американской проблемной историографии (см. работы У. Чемберлина, Дж. Каткова, Т. Молнье, Э. Кренкшоу, Дж. Наттера) .

Большая часть <оптимистов> сходится во мнении, что после Первой русской революции у царизма был неплохой шанс трансформироваться по западноевропейскому образцу. Причина крушения усматривается при этом в пагубной политике верхов, хотя, как правило, очень позитивно оценивается реформаторская деятельность С. Ю. Витте и П. А. Столыпина.

В частности, во французской <россике> отмечается: царизм в эпоху столыпинских реформ успешно решал аграрную проблему, что и обусловило общий экономический подъем страны и порождало серьезные надежды на ментальную трансформацию “общинного” в своей основе российского крестьянства по формуле протестантизации.

Французские историки Эмиль Оман и Пьер Леруа-Болье полагали, что столыпинская реформа подготавливает на российской почве миллионы и миллионы крестьян-собственников, а это открывает перед сельским хозяйством, и в равной степени перед индивидуальной инициативой, широкое поле деятельности. И то и другое, по их мнению, будет процветать и должно обеспечить устойчивость политического режима.

<Оптимисты> солидарно настаивают, что лучший, прекрасно обеспеченный и уже наметившийся путь в России - это реформы царизма.

Л. Леже, П. Шаль и другие утверждают, что посредством Манифеста 17 октября 1905 года Россия без кровопролития перешла от самодержавия к парламентаризму, что 1905 год - это самая великая революция в русской истории, и смысл ее - конституционализм. Очевидные же ограниченность, непоследовательность, слабость последнего - это вина русского народа:

<народы имеют правительства которые они заслуживают>.

Итак, <оптимисты> убеждены:

-большая их часть: - верхи царской России могли бы предотвратить

сползание страны в революцию, война не дала осуществить все так

достойно начатое;

-другая часть причиной краха царизма называет

<роковые> ошибки последнего императора и камарильи;

-некоторые усматривают причины Февраля в мистицизме

Александры Федоровны, гипнотизме Распутина, гемофилии наследника.

Впрочем, существуют и иные, но менее распространенные (помимо комбинированных) варианты “оптимистических” представлений, скажем, концепция “масонского заговора” как истока событий 1917 г. в России (см.: Дж. Катков, русские монархисты ). Всё это несомненно.

Однако наряду со сказанным имеет место одно очень примечательное обстоятельство, которое нельзя не упомянуть. Дело в том, что в частной переписке <отцов-основателей> <оптимистического> направления встречаются совершенно неоптимистические суждения относительно перспектив развития дореволюционной России.

Так, скажем, В. А. Маклаков в феврале 1924 года писал коллеге по партии М. М. Винаверу: <С какого момента революция стала неизбежной? Многие говорят, что революция вызвана войной. Но с исторической точки зрения, я думаю, что и это ошибка. Революция имела бы другие формы, пришла бы в другое время, протекала бы иным путем, но торжество утопических элементов (большевиков – В.Б.Ш.) и в этом случае было неотвратимо>.

Еще ранее, в 1923 году, тот же Василий Алексеевич в послании к Василию Витальевичу Шульгину утверждал: <Если с высоты птичьего полета взглянуть на историю последних лет, то поразительно ясна неизбежность всего того, что случилось в России>.

Несколько сходная, на наш взгляд, трансформация наблюдается в последнее время в оценках некоторых известных зарубежных представителей <оптимистического> направления.

Речь об авторитетном специалисте по российскому либерализму профессоре Стэнфордского университета Теренсе Эммонсе, а отчасти, как это ни парадоксально, и об известном западном советологе-русисте Р. Пайпсе.

Будучи гостем редакции журнала <История СССР> в 1989 году, профессор Т. Эммонс заявил: <Теперь я с большим, чем 20 лет назад, пессимизмом смотрю на возможность эволюционного пути исторического развития России, хотя и глубоко убежден, что судьба монархии до начала мировой войны не была предрешена> - т.е.: явная “пессимизация” подхода, но все-таки решающая причина срыва страны в революцию – I -я мировая война.

Однако далее выяснялось, что эволюционный исход задолго до мировой войны зависел от целого ряда привходящих обстоятельств, поскольку профессор уточнял: если бы не убийство Александра II, если бы была реализована Лорис-Меликовская конституция, <Россия, вероятно, избежала бы революции>. Более того, тогда же Теренс Эммонс подчеркивал, что <земства оказались - увы – тупиковой отраслью в развитии либерализма>, то есть не могли стать базой конституционализации России.

Но, в таком случае, возникает вопрос - при чем же здесь Первая мировая война и остальные перечисленные автором причины революции, если сами истоки российского либерализма <тупиковы>?

Ясно одно, бывший <оптимист> Т. Эммонс серьезным образом сближается с пессимистической трактовкой интересующих нас обстоятельств.

Ричард Пайпс начинал изучение революционного процесса 1917 года в России с формулы: “революция - преступная глупость”. Однако в последней своей работе автор пишет, что с 60-х годов XIX века ради поддержания конкурентоспособности страны самодержавие прибегло к модернизации экономики, а по необходимости - общества и культуры.

Но модернизацией не была затронута политическая сфера. Результатом такой рассинхронизации стало нарастающее давление на правительство со стороны интеллигенции, борющейся за демократическую конституцию. Между тем, по мнению Р. Пайпса, на пути политической модернизации России стояло два роковых препятствия:

-крестьянство <с веками рабства в крови> : ни чувства частной собственности, ни правосознания, адекватного движению за политическую модернизацию у российского крестьянства не обнаружилось;

-сама российская интеллигенция, кроме того, была не готова к политике компромисса.

Правда, тут же выясняется, что бескомпромиссность российской интеллигенции есть результат политики самодержавия, которая просто исключала <общество> из политической жизни. Причем, <левые> - в силу отмеченных обстоятельств - прибегали к методам революционного терроризма (очевидно, что ничего другого им не оставалось) , а государство в ответ формировало “всепроникающий полицейский режим”.

В этих условиях радикализм интеллигенции распространялся и на крестьянство, и на новый - рабочий - класс.

<Полуреволюция>, по определению Р. Пайпса, 1905-1907 гг. – подлинно конституционного строя России не дала, как и стабильного общества. В результате был открыт путь еще более тяжелому, серьезному кризису, который и разразился под влиянием тягостей первой мировой войны.

Итак, что же получается? - Виновниками революции у знаменитого советолога выступают:

Непреклонность государства

Дикость масс

Фанатизм интеллигенции

Безответственность либералов.

И при этом революция оценивается автором по-прежнему как <преступная глупость>.

Таким образом, объективно следует: если бы не было российского самодержавия, российского <дикого> народа (крестьянства и рабочих) , интеллигенции и, вдобавок, либералов, тогда можно было бы избежать <преступную глупость> - революцию.

Так закономерна или нет революция 1917 года по Р. Пайпсу? Представляется, что дополнительные комментарии, в данном случае, излишни.

Видимо, можно сказать, что несомненна склонность части <оптимистов>, в том числе наиболее вдумчивых и обстоятельных из них (начиная с самых первых) , к <пессимизации> воззрений на возможности эволюционного развития царской России, России Николая II .

 

Впрочем, современная политическая конъюнктура, вызванная разрушением Советского Союза, ликвидацией советского строя и т.д., спровоцировала и провоцирует далее достаточно стремительную экспансию <оптимистических> интерпретаций и поисков как в отечественной, так и - следом - в зарубежной историографии (см. работы - у нас: А. Искендеров. Российская монархия, реформы и революция // Вопросы истории. 1993, 1994, 1999; - за рубежом - обзорные работы М. Малиа; см. анализ историографической ситуации в этой связи по статье: Шепелева В.Б. К ВОПРОСУ О СОВРЕМЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ ОТНОСИТЕЛЬНО РЕФОРМАТОРСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ П.А. СТОЛЫПИНА // П.А.Столыпин и исторический опыт реформ в России: Тезисы докладов… Омск, 1997. С.50-59).

 

 

 

§2. <Пессимисты> о предпосылках Второй русской революции

 

 

Сторонников данного направления в проблемной историографии объединяет признание исчерпанности созидательного модернизационного потенциала самодержавия к 1917 году.

Одно из общепризнанных для <пессимистов> положений-констатаций относительно начала революционного процесса 1917 года гласит:

Февраль - это одна из самых невозглавляемых, стихийных, анонимных революций всех времен.

К.-Д. Гротхузен, профессор Гамбургского университета в 1969 году писал: <Февральская революция - это элементарное стихийное событие, от которого не было спасения>.

Собственно, и современники, очевидцы, представители разных партий России подчеркивали:

-И. Церетели: <Известие об этом событии пришло именно в тот момент, когда мы меньше всего его ожидали: Февраль - это что-то сказочное>.

-М. Скобелев: <Февраль - волшебная сказка>.

И в становящейся большевистской историографии в начале 1920-х годов господствовала схема С. Пионтковского, гласящая, что развитие революционных событий 1917 года происходило по восходящей: от никем не направляемого в Феврале к организованному в Октябре.

Не случайно Михаил Николаевич Покровский еще в 1924 году писал: <Большевики были захвачены революцией совсем внезапно> (“Очерки русского революционного движения XIX-XX веков”. М., 1924).

Впрочем, у Александра Гавриловича Шляпникова очевидно иная оценка событий, которые он знал изнутри.

Однако, в любом случае, стихийность, элементы стихийности фиксируют все. Но стихийность означает укорененность в объективной реальности. Следовательно, стихийность Февраля есть свидетельство его закономерности, серьёзной объективной предопределенности.

В чем усматриваются разными авторами причины, корни этой “объективной предопределенности” Февральской революции?

Начнем с Павла Николаевича Милюкова, считающегося основателем <пессимистического> направления за пределами Советской России.

Среди причин начавшегося революционного процесса в стране Павел Николаевич выделял:

-слабость русской государственности,

-примитивность социальной структуры общества и

-слабость верхних социальных прослоек, в частности, буржуазии;

-утопичность стремлений и максимализм русской интеллигенции;

-природный анархизм масс;

-упадок влияния правящего класса (распутинщину);

-национальный сепаратизм и, наконец,

-упорство и неискренность уступок самодержавия.

 

 

По мнению Павла Николаевича, в 1917 году могучая древность прорвала тонкий слой недавних и немногих культурных – цивилизационных приобретений России. И потому В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий, по Милюкову, ближе к XVII-XVIII векам, нежели к современности.

В любом случае, подобная констатация объективно свидетельствует о сущностной укорененности не только февральских событий, но и всего революционного процесса 1917 года, включая большевистский Октябрь.

Длительное время <пессимисты> очень пессимистично оценивали уровень экономического развития дореволюционной России. В зарубежной историографии данного направления господствовал тезис об экономической отсталости, примитивности экономических структур России. Однако серьезные академического уровня объективные исследования авторов <оптимистического> круга (речь - о работах французских историков И. Бареля, Р. Порталя и других) заставила скорректировать этот <пессимистический> тезис.

И если, скажем, такие авторы как П. Сорлен, Ж. Рюдель, утверждали, что Россия к 1917 году была слаборазвитой страной, представляла собой не капиталистическое, а крестьянское государство, что “общий ансамбль экономики России архаичен”, то уже И. Тротиньон, Элен Каррер дАнкосс, Марк Ферро явно проявляли склонность к тому, чтобы повысить экономический статус царской России.

В частности, И. Тротиньон, соглашался с тем, что и капитализм, и буржуазия, и пролетариат, и современное сельское хозяйство - все это наличествовало в России до 1917 г., хотя господствовала традиционная Россия. Факт ее быстрой (хотя и не завершенной) индустриализации практически никем сегодня не отрицается.

Марк Ферро отмечал, что существовали очень развитые секторы в российской промышленности, писал: <Поражает прогресс в черной металлургии, чрезвычайно быстрый процесс концентрации: <Медь>, <Снарядосоюз>, <Продвагон>, <Кровля> - настоящие концерны с давлением на правительство>.

По оценкам Элен Каррер дАнкосс, русская промышленность выделялась на фоне промышленности наиболее развитых капиталистических стран уровнем концентрации, и в целом, по ее мнению, капиталистическое развитие России - один из основных параметров состояния страны предреволюционного времени.

Вместе с тем, и Э. Каррер дАнкосс и М. Ферро фиксируют серьезное отставание России от ведущих капиталистических держав по целому ряду важнейших отраслей экономики, и особенно - по качественным показателям.

Более того, по мнению М. Ферро, дореволюционная Россия - фактически полуколония.

Каррер дАнкосс, отмечая серьезное вмешательство иностранного капитала, полагает возможным говорить об “относительно колониальном характере” российской экономики.

Отмеченные нами авторы подчеркивают, кроме того, что столыпинская аграрная реформа, стимулируя выделение кулаков, с одной стороны, и сельскохозяйственных пролетариев, с другой, обостряла и без того противоречивую ситуацию в стране.

 

Российскую буржуазию эти исследователи вслед за П. Н. Милюковым считают слабой и незначительной количественно. Рабочий класс - определяют как незрелый, немногочисленный, называют его <промышленным кочевником>, привязанным к земле.

Современные зарубежные <пессимисты> (кроме отмеченных нами, речь идет о Теодоре фон Лауэ, Леопольде Хеймсоне, Александре Рабиновиче и др.) усматривают факторы крушения самодержавия в самой социально-экономической структуре страны.

По общему их мнению, царизм не в силах оказался осуществить индустриализацию, сохраняя внутреннюю и внешнюю стабильность.

По выводам Л. Хеймсона, вне связи с войной в России нарастал процесс поляризаций:

-между трудящимися и господствующими экономически классами,

-между <обществом> и правящими кругами.

В конце 1960-х годов появилась некая сбалансированная точка зрения.

Суть ее: несмотря на значительный прогресс в социальной и экономической областях до 1914 года, ничто не могло предотвратить постепенный развал царской-самодержавной системы. И потому: Первая мировая война не создала эти противоречия, а лишь усилила их и ускорила падение режима.

На последнем состоявшемся в Советском Союзе международном форуме историков по проблеме революционного процесса 1917 года в России Александр Рабинович резюмировал: <В подавляющем большинстве исследований: западными учеными с середины 1960-х годов высказаны обоснованные сомнения относительно долгосрочной эффективности тех политических и экономических реформ, которые проводились в жизнь в России с 1905 по 1914 годы; как политическая, так и социальная напряженность в российском обществе накануне Первой мировой войны стала более, чем менее острой>.

В заключение параграфа отметим: к числу <пессимистов> относится довольно широкий круг зарубежных так называемых <социальных историков>, и прежде всего <ревизионистов>3.

 

Советская проблемная историография на всех ее этапах (невзирая на существенные противоречия между этапами, а порой, и внутри самих этапов) без всяких сомнений подпадает под параметры <пессимистического> направления.

 

 

§3. Макс Вебер о перспективах буржуазно-демократической революции в России.

 

 

К ряду очень продуктивных и оригинальных концепций <пессимистического> толка относится система построений Макса Вебера о перспективах революции в России.

Рассмотрим последнюю в трех ее основных, на наш взгляд, аспектах.

 

 

Аспект первый. Конституционализм и самодержавие.

 

Начнем с декларации, которая четко определяет место М. Вебера в кругу историографов проблемы предпосылок революции 1917 г. в России.

Эта декларация гласит: в России нет перспектив для буржуазной демократии, хотя благотворность ее вообще, для России в частности, вне всяких сомнений.

Но этот вывод автор сделал по живым следам первой русской революции. То есть, по Веберу, все надежды на эволюционную политическую модернизацию страны тщетны. Иначе - в данном случае речь идет о самом жестком <пессимизме>.

-Но почему?

-По представлениям М. Вебера <русский конституционализм>, возникший после октябрьского 1905 г. Манифеста, на деле был псевдоконституционализмом, подделкой. Это <не шаг к правовому - конституционному обществу, а ловушка, тупик>.

Кстати, и П. Н. Милюков сразу по опубликовании Манифеста заявил: <ничего не изменилось, война продолжается>, да и Николай Второй полагал (или надеялся) : <самодержавие осталось таким же, каким оно было до этого>.

Однако почему октябрьский Манифест - это псевдоконституционализм?

Дело в том, что самодержавие, пойдя на уступки, не сделало главного:

  • не дало гарантий против абсолютного произвола полиции,

  • не отменило административные арест и ссылку,

  • не сделало чиновников ответственными перед независимым судом,

  • а правительство - перед парламентом.

И, вроде бы, да, есть Государственная Дума, создан Совет Министров - по форме все в порядке. Но по функциям и методам работы это было не подлинно конституционное правительство, а <бюрократически рационализированная автократия> - по определению Макса Вебера.

Все политические дела, в итоге, перешли в руки профессионалов бюрократов. При отсутствии местного и регионального самоуправления, реального парламента, конституции это означало абсолютную бюрократизацию общества.

Да, монархия перестала быть абсолютной, но, вместе с тем, она не стала и конституционной. Зато несомненная реальность России после Манифеста - непоправимый ущерб авторитету Короны, ускорение общего разложения системы.

Таким образом, псевдоконституционализм не устранил, не мог устранить важнейших конфликтов общества, лишь изменил очертания главного конфликта. Корона в этих условиях стала еще более деструктивной, чем ранее: она смертельно ранена и пытается всеми силами и способами возместить утрату престижа. Она еще способна <ухудшить ситуацию, но уже не в состоянии улучшить ее>.

По мнению Макса Вебера, у самодержавия в 1905 году был шанс: дать реальную конституцию - вот возможное спасение, упущенная возможность Короны. В таком случае она бы обрела высокий общественный авторитет, была бы способна господствовать над бюрократией.

Теперь же Корона, по оценке ученого, - заложник бюрократии и скомпрометирована навсегда.

Итак, исход революции 1905-1907 годов для Династии - проигрыш, для центральной бюрократии - победа.

Теперь самодержавию, по мнению Вебера, предстоит выбор, где у него выигрыша нет.

В целях остановить революцию, оно вынуждено подавлять своих естественных союзников (помещиков, дворянство) и брататься с экономическими силами, которые несут “неотвратимое Просвещение: разложение системы самодержавия”.

Действительно, самодержавие пошло на реформы - в частности, реализовало реформы Витте. Это обеспечило ускоренное капиталистическое развитие, но ущемило интересы помещиков-экспортеров и потребителей сельскохозяйственного оборудования.

Вместе с тем, самодержавие упорно противилось, тормозило становление политических институтов, правового и административного порядка, отвечающих потребностям свободного предпринимательства.

Более того, и в отношении экономических интересов буржуазии самодержавие провоцировало отчуждение.

За исключением, может быть, крупнейших промышленников и банкиров (<петербургская группа буржуазии>) , буржуазия России в немалой степени страдала от бюрократического регулирования хозяйственной жизни, то есть была ущемлена в экономической сфере. К тому же, вся российская буржуазия была ущемлена политически: избирательной реформой и приниженным положением в Государственном Совете.

Кроме того, правительство оказалось совершенно неспособно создать физическую и финансовую среду, благоприятную для экономической активности буржуазии, а его интриги дестабилизировали общество политически и социально, и уже в силу этого были ущербны для экономики.

Правда, по выводам ученого, <интриги бюрократии> - это не <самоубийственная глупость> или <злонамерение>, как полагали отечественные либералы. Вебер считал, что подталкивание общества на грань гражданской войны не лишено демагогического расчета: здесь усматривалась надежда на то, что нагнетаемый страх перед <красным террором> поможет консолидировать умеренные политические и социальные силы общества вокруг власти.

В любом случае, как подчёркивал автор, это “чрезвычайно рискованная игра”, но не <слепое самоубийство>.

Резюмируя, Макс Вебер подчеркивал, что в будущем конфликт развернется между одержавшей верх бюрократией и Короной, с одной стороны, и массами - с другой. Массы еще ждут своего выхода на политическую арену.

 

 

 

Аспект второй - противоречия либерального движения в России.

 

По представлениям Макса Вебера русское общество ХХ века оказалось в целой серии <заколдованных кругов>.

В частности, в свой заколдованный круг попали российские либералы. Между тем, последние, как полагал Вебер, имели очень неплохую <генетику> в земстве, <самом блестящем и благородном движении в русской политической истории>, по его словам.

В первой и второй Государственных Думах кадеты - наиболее последовательная и яркая часть российских либералов - были представлены в максимальной степени.

Центральным пунктом своих политических действий, проекта конституции и предвыборной кампании они определили всеобщее избирательное право - знаменитую <четыреххвостку>.

По мнению Вебера, этические соображения щепетильных российских либералов не допускали иного варианта.

Есть, правда, и очень прагматические аргументы за всеобщее избирательное право в России.

Если брать город, то имущественный ценз, отбрасывающий пролетариат, никак не компенсировался в своей недемократичности участием средних городских слоёв-сословий. Дело в том, что последние в России исторически очень слабы, а в условиях капиталистической эволюции конца XIX - начала ХХ веков оказались бессильны противостоять жесткому прессингу новой буржуазии – терпели поражение.

Получается, что ограничение избирательного права для городской России, означало бы грубую политическую дискриминацию. Но и это не все.

Если обратиться к российской деревне, то всякие ограничения по выборам здесь шли бы в вопиющее противоречие с традициями русской крестьянской общины, крестьянского мира.

Таким образом, кадеты просто и не могли бы иметь даже абстрактного шанса на победу, на массовую поддержку без ставки на <четыреххвостку>.

Однако, каковы были реальные перспективы на то, что подавляющее большинство населения России - крестьянство, действительно поддержит кадетов, программу либеральных реформ, включая требование частной собственности на землю?

Макс Вебер на этот вопрос отвечает: <Ни из чего не видно, что крестьянство симпатизирует идеалу личной свободы, в западноевропейском духе. Гораздо больше шансов, что произойдет прямо противоположное. Весь образ жизни в сельской России определяется институтом полевой общины, особой ролью традиционной общинной идеологии>.

Суть этой идеологии, по определению автора - <архаический аграрный коммунизм>. Причем, еще более усиливают роль этой идеологии (как оборонительного средства) условия высокой экономической мобильности конца XIX - начала ХХ веков, острый земельный голод, когда огромное количество крестьянских хозяйств оказывается буквально на грани существования.

И хотя аграрная установка либералов: формирование сильного мелкобуржуазного уклада в деревне - это, по словам Вебера, безусловно, благая цель, она, тем не менее, чревата, во-первых, экономическим упадком <в течение пары десятилетий>, во-вторых, вызовет резкую политическую радикализацию деревни.

Складывалась парадоксальная ситуация - для политических партий России было только два варианта в аграрной сфере.

Первый – стимулирование аграрно-капиталистической эволюции, социального расслоения крестьянства. Но тогда масса сельского населения обрекается на голод, мучительное выживание на грани гибели, то есть создаются реальные условия для бунта - по определению Вебера.

Второй вариант - не трогать общину. Но, в таком случае деревня, все общество, обречены на застой, а главное - здесь нет перспектив для либерализма.

В итоге, у либералов нет выхода: по моральным соображениям и объективным условиям они не могут обойтись без всеобщего избирательного права, но их собственные идеи (социально-эконономические и прочие) могут оказаться влиятельными только при цензовой избирательной системе.

 

Получается, либералы, как и самодержавие, обречены. Либералы, хотя вроде бы и нашли своего избирателя (через <четыреххвостку>) , однако, на деле он чужд им, он не есть их социальная база. И в дальнейшем политическом развитии “постарается от них избавиться”, предупреждал Макс Вебер. У него (избирателя) собственные интересы и идеалы, и в последних нет ничего общего с “либеральными ценностями субъективной свободы, частной собственности, индивидуальных прав человека”, по соображениям исследователя.

 

 

 

Аспект третий - Специфика модернизации России

и ее политические перспективы.

 

Однако почему Россия оказалась в системе <заколдованных кругов>?

Существует широко распространенное мнение о <недостаточной зрелости> русской ментальности, русской политической культуры для осуществления буржуазной демократии.

<Недоразвиты> и простой народ, и интеллигенция, следуя выводам <ностальгической фольклорной> историографии русской буржуазной революции, - то есть “все началось слишком рано”.

Макс Вебер соглашается, действительно имела место недостаточная приспособленность русского общества к буржуазной демократии (наиболее ярко последнее демонстрировал <архаический аграрный коммунизм>) . Однако, недостаточно зрел для перехода к конституционализму и старый режим, более того, теперь он (после 1905 года) уже органически не способен на подобный шаг. Но и это не все.

Главное, по Веберу, заключается в том, что попытка осуществить в России буржуазную революцию произошла слишком поздно, с точки зрения общецивилизационного подхода.

Дело в том, что русская революция - эпизод в общем процессе модернизации, событие в цепи других. Но каждое из более ранних событий в этой цепи меняло условия - создавало уже иной мировой контекст для каждого последующего события. То есть, подлинное содержание следующего эпизода никогда не может быть тем же самым, что содержание предыдущего события.

Буржуазно-демократическая модернизация России началась, когда западные общества уже закончили или заканчивали модернизацию. В результате капитализм в России, по оценке М. Вебера, возникал в его поздних, зрелых формах.

Это радикально меняло исторический смысл капиталистической перестройки российского общества. Не случайно и дух русской революции оказался резко отличен от духа прошлых, западных буржуазных революций.

Понятие <собственность> в России, как отмечал Вебер, утратило свой священный ореол даже для представителей буржуазии:

<в российском либеральном движении <собственность> даже не фигурирует среди наиболее лелеемых ценностей>. Более того, эта ценность парадоксальным образом прокламировалась в России старым режимом (хотя и слишком поздно с точки зрения его собственных интересов) .

Таким образом, ценность - <мотор> буржуазных революций Запада, в России ассоциировалась с консерватизмом и даже силами реакции.

 

Кроме того, в России, по выводам Вебера, действуют импортированные силы крупного капитала, который индуцирует в обществе <радикальные социалистические поползновения>, “порождает своего могильщика” и одновременно - воздвигает против этих радикальных поползновений “организацию ультрасовременного стиля”, абсолютно враждебную свободе, демократии - важнейшим либеральным ценностям.

Вообще, как свидетельствует ученый, <те, кто надеется, что материальное развития приведет нас в царство свободы, будут глубоко разочарованы>. Само по себе экономическое развитие ни в коей мере не гарантирует реализации индивидуалистических свобод. Напротив, логика интересов ведет общество в прямо противоположном направлении, к возникновению новых каст, к жесткой кастовой системе.

И потому, наивно было бы думать, по словам Вебера, что зрелый капитализм, каким он импортирован в Россию, устанавливается в Америке, - совместим с демократией и тем более - со свободой.

Вопрос стоит иначе: каковы шансы их выжить в этих условиях. И ответ Вебера звучит совершенно однозначно - они таковы, насколько сознательно мы сами будем за эти ценности бороться. Шансы есть, как подчеркивает ученый, <если нация не будет вести себя как стадо баранов>.

<Мы индивидуалисты, - писал Макс Вебер, - идем против течения, против материальных обстоятельств. Кто хочет быть в ладах с <тенденциями развития> - тот должен расстаться со своими идеалами демократии и свободы немедленно>.

Ну а ситуация в России?

На что, на кого здесь можно было рассчитывать с точки зрения интересов свободы и демократии?

Как полагал Вебер, ни зрелый денежный класс, ни Корона, ни бюрократия тем более, не способны да и не намерены были сделать то, что было сделано юной буржуазией в свое время и там, где она была автохтонным явлением.

Поясним, система либеральных ценностей органически вызревает в рамках восходящего капитализма, иначе, в эпоху “капитализма свободной конкуренции”. Между тем, типологическая специфика России характерна среди прочего отсутствием именно этого этапа - эпохи “капитализма свободной конкуренции” (в сколько-нибудь развернутом варианте) .

Общая ситуация в России начала ХХ века: одновременно она должна была <догонять> капитализм и <убегать> от него. То есть, в типологическом отношении речь шла о комбинации докапиталистических (<архаический аграрный коммунизм>) и зрелокапиталистических (капиталистический империализм) элементов.

И при этом, как мы выяснили, зрелый поздний капитализм - антипод демократии, свободы.

Вопрос: где здесь место либерализму?

Иначе, для либерализма в России складывалась ситуация, обозначенная и нашими отечественными исследователями (см. работы Н. Г. Думовой) , и зарубежными (см. работы Клауса Фрёлиха) как <трагедия несовместимости>. Причем, как показал М. Вебер, по мере ускорения капиталистической эволюции в стране (см. хотя бы рост цен на землю) , идеи <архаического аграрного коммунизма> получали усиленное распространение (как защитная реакция крестьянства) , к тому же - наряду с интенсивным распространением идей новейшего - пролетарского социализма.

 

В связи со сказанным путь российского либерализма может быть обозначен как, объективно, путь самоотрицания.

Итак, что же ожидало Россию, по прогнозам Макса Вебера, после Первой русской революции? - Скорее всего, развертывание по нарастающей борьбы между массами под началом <левых>, и <правыми>, опирающимися на некоторые институты общества. Неотвратимы, как показал ученый, поляризация общества, углубление социального и политического кризиса - приближение к социальной революции.

Причем, это будет революция совершенно нового типа - и в социальном, и в техническом смысле. То есть, отметим, по мнению Вебера, Россию ожидала не обычная буржуазно-демократическая революция.

Что касается технической стороны этой революции, то, как пророчествовал ученый, это будет революция с <механикой, подобной механике современных войн>. А военные сражения ныне - это продукт интеллектуальных усилий в лабораториях и мастерских. Иначе: война ныне, по Веберу, есть техника, интеллект и крепкие нервы. То же относится и к революции, назревавшей в России.

Таким образом, обвинения большевиков - они де <инженеры революции>, а следовательно готовы совершить ее <в любом месте и в любое время> - имеет под собой (если иметь в виду первую часть обвинения) вполне объективное обоснование: большевики-революционеры (если следовать Максу Веберу) другими - не инженерами, не техниками - быть просто не могли.

Назревавшая в России революция требовала, как полагал Вебер, “лидеров твердых и искусных в тактике и технике партийной работы”. К тому же в России эти тенденции провоцировались полицейским режимом - грубым произволом и <изощренным азиатским вероломством>, в результате чего участники борьбы с режимом оказывались с головой погруженными в технику и тактику этой борьбы.

Удивительно провидческими, что стало ясно в 1917 году, оказались оценки немецкого ученого. Видимо, весьма продуктивными были веберовские методы анализа российской реальности.

Между тем, Вебер - исследователь, учитывающий сущностную роль ментальности, иначе - <культурного кода> нации в историческом процессе. Пометим, последнее сближает немецкого ученого с отечественной народнической и религиозно-философской традицией (см. кроме работ А. И. Герцена и его последователей, сочинения А. С. Хомякова, Н. Ф. Федорова, С. Н. Булгакова, Н. А. Бердяева, Г.П. Федотова и др.) .

И все-таки Вебер, хотя и свидетель России революционной, тем не менее <человек со стороны>. Что ощущали, предчувствовали, предполагали непосредственные участники политической жизни страны накануне революционных потрясений 1917 года?

Переходим к последнему параграфу нашей темы.

 

 

 

§4. Политические партии и группировки России о политических перспективах страны накануне Первой мировой войны.

 

 

“Правые” партии и группировки.

 

Уже в мае 1912 года участники монархического съезда в столице вынуждены были признать:

<нарастают для России тревожные дни... Революция подготавливается снова>.

Один из представителей так называемого <Черного блока> делился своими соображениями с послом Франции Морисом Палеологом: <Остальные - пусть называют себя прогрессистами, кадетами, октябристами, мне все равно, - изменяют режиму и лицемерно ведут нас к революции, которая, к тому же, унесет их самих с первого же дня, ибо она пойдет гораздо дальше, чем они думают. Ужасом она превзойдет все (когда-либо виденное) . Социалисты не одни окажутся ее участниками. Крестьяне также примутся за это. А когда мужик спущен с цепи, он становится диким зверем. Снова наступят времена пугачевщины>.

Но это позиции крайне “правых”, реально малозначимой силы российского общества к началу Второй русской революции.

Как оценивали ситуацию русские либералы?

Итак:

 

 

Буржуазно-либеральные партии.

 

В ноябре 1913 года на петербургском совещании октябристов Александр Иванович Гучков заявил о провале всех попыток реформировать царский режим. Реальностью, по его словам, оказался <глубокий паралич государственной власти>, у которой нет <ни государственных целей, ни широко задуманного плана, ни общей воли>. А в результате, подчеркивал лидер октябристов, <мы вынуждены отстаивать монархию против монарха, церковь против церковных иерархов, армию против ее вождей, авторитет власти против носителей этой власти>, и резюмировал: <Россия на пороге новой революции> (что вызвало шок в партийных верхах и ужас председателя IV Государственной Думы М. В. Родзянко) .

Между тем напомним: с конца 1905 года октябристы - проправительственная партия, заключившая позднее торжественный договор со Столыпиным о <взаимной лояльности>.

Однако, уже весной 1911 года А. И. Гучков покидает пост председателя III Государственной Думы в знак протеста против негибкой, непоследовательной политики премьера, после безуспешных попыток подвигнуть последнего <на открытый бой> с камарильей.

Комментируя гибель премьера-реформатора, лидер октябристов отметил: <В сущности, Столыпин умер политически задолго до своей физической смерти>.

Поэтому, ничего удивительного в том, что в ноябре 1913 года А. И. Гучков настаивал на разрыве договора между своей партией и правительством, подчеркивая что политика последнего составляет <уже прямую угрозу> конституционному принципу. При этом основную опасность Александр Иванович усматривал в не в тысяче каких-либо причин, но в том, что правительство <реакционными действиями> подрывает государственные основы, революционизирует общество и народ.

Позднее, уже после революции, Гучков пояснял: если говорить об исторической вине русского общества, то она заключается в том, что <общество недостаточно сознавало необходимость переворота: и не взяло его в свои руки>.

Еще более пессимистические позиции относительно политической стабильности страны занимали лидеры российского либерального движения - кадеты.

В 1909-1910 годах главный идеолог, председатель думской фракции конституционных демократов Павел Николаевич Милюков заявлял: от новой революции открещиваться в принципе уже нельзя.

В эпоху Столыпина вся думская и внедумская работа кадетов шла под лозунгом <изоляции власти>. В феврале-марте 1914 года на заседании ЦК Партии народной свободы рассматривалось два основных варианта выхода из политического кризиса: милюковский и некрасовский.

Первый предусматривал <изоляцию правительства>, включая координацию действий либералов с “левыми” партиями, но в пределах конституционных методов.

Второй был гораздо более радикальным, предполагал необходимым для либералов <перекраситься в более яркий цвет>, признать, что рабочие - в высшей степени активная сила, и потому необходимо оказать рабочему движению и моральную и материальную помощь. Н. В. Некрасов, кроме того, требовал пересмотреть - радикализировать аграрную и национальную программу партии, а в IV Государственной Думе вместе с “левыми” создать Информационное бюро.

Выдвигался либералами еще один достаточно радикальный вариант, опирающийся на идею А. И. Коновалова создать внедумский координационный центр, объединяющий действия либералов и революционно-демократических партий против правительства.

С началом Первой мировой войны кадеты скорректировали свои представления о революции, полагая теперь, что она была бы <несчастьем для России>, что на гребне ее оказались бы не либералы, но “крайне левые”, которые, скорее всего <первыми утопят кадетов, а затем и умеренных социалистов>.

Впрочем, П. Н. Милюков с конца XIX века был убежден, что <конфликт старой государственности с новыми требованиями есть вопрос времени> (см. выступления Милюкова во время поездки по Соединенным Штатам и Англии в 1903-1905 годах) , а позднее уточнял, что <кое-как сколоченный (после первой русской революции) государственный воз скрипел до первого толчка>.

Правда, у Павла Николаевича речь шла о революции мирной. Еще в 1903г. он писал:

<Единение либералов и социалистов вскоре позволит мирными средствами добиться революции в государственном устройстве России>.

Таким образом, речь идет об установке хоть и на мирную но, тем не менее, революцию - революцию политическую. Это обстоятельство необходимо учитывать, рассматривая позднейшие объяснения - самооправдания конституционных демократов, вроде милюковского в 1919 году: <Я не хотел, во всяком случае революции: и я в ней лично не повинен: Революция 27 февраля совершена не нами, и против нашей воли>.

В условиях войны либералы действительно опасались радикальной политической дестабилизации страны, однако некий минимизированный вариант политической революции – “лучше бы посредством верхушечного переворота”, несомненно определял действия (а особенно - словесные дебаты) лидеров Прогрессивного блока.

К тому же, со времен Первой русской революции, среди кадетов действовала установка - <умные государственные люди вообще не борются с революцией. Единственно разумно - овладеть ею, с самого начала признав ее : законной, вдвинуть ее в русло закономерных социальных реформ> (Петр Бернгардович Струве) .

Достаточно красноречивы оценки политической ситуации и перспектив довоенной России со стороны так называемой кадетствующей российской интеллигенции.

В частности, в 1912 году Сергей Николаевич Булгаков (будущий отец Сергий) записывал: <надежды на органическое развитие становятся все слабее>. Ему вторил Арон Соломонович Изгоев: <Если реакции не будет положен предел, если конституционных сил России окажется недостаточно для мирного государственного преобразования, то большевизм, несомненно, будет победителем и загонит ликвидаторов в задний угол>.

Ёще один “бывший марксист” Михаил Иванович Туган-Барановский был убежден (сразу после Февраля 1917 года) , что хотя до социализма современная Россия, безусловно, не дозрела, но Великая русская революция является не только политической, в чем убеждены были партийные лидеры российского либерализма, но и социальной.

 

 

Революционно-демократические партии.

 

В партии социалистов-революционеров, во всяком случае виднейший ее теоретик В. М. Чернов и его приверженцы, еще революцию 1905-1907 годов называли <синтетической> по характеру, то есть - не обычной буржуазно-демократической, поскольку основные ее социальные столкновения составляли <душу крестьянских войн, Жакерии, Великой Французской революции>, с одной стороны, а с другой - <во всем величии>, в ходе нее <был обозначен, по словам Виктора Михайловича, - современный вопрос о борьбе между трудом и капиталом, поднимающий ослепительно-яркое знамя социализма>.

По определению Чернова - революция 1905-1907 годов - только пролог, причем, первейшая задача приближающейся подлинной революции – переустройство деревни в интересах многомиллионного трудового крестьянства.

В 1912 году журнал <Социалист-революционер> (официальный орган ПСР) следующим образом сформулировал основные задачи грядущей революции:

  1. <Достижение политической свободы.

  2. Национальное самоопределение

  3. Коренной социально-экономический переворот (причем, знаменитая

социализация земли, по убеждению авторов статьи, неминуемо приведет к

социализации фабрик и заводов) >.

Чуть позднее эсеры отмечали, что приближающаяся революция будет одновременно и <демократической, и социальной, и политической>.

При этом, через политическую революцию - систему народовластия - предполагалась реализация социальных реформ, <закладка кирпичей в фундамент будущего здания социализированного труда и собственности>.

Большевики, прежде всего В. И. Ленин, по ходу Первой русской революции серьезно скорректировали свои представления о социально-экономической природе российской действительности, а потому и - содержание программы-минимум в ее аграрной части (если иметь в виду не формальный подход) .

После провала столыпинских реформ лидер большевиков записывал:

<Первая задача РСДРП - воспитывать массы для демократической революции>. Причем, <вопросом, от которого зависит демократизация России, является не национальный (как то было в Германии) , а аграрный вопрос:

 

<Лишь полное единство революционной армии пролетариата различных

национальностей в борьбе за демократию - есть основа решения

национального вопроса>. В 1915 году, дискутируя с Л. Д. Троцким, В.И. Ленин подчеркивал: <Цель надвигающейся революции в освобождении буржуазной России от военно-феодального империализма>, при этом суть военно-феодального империализма - царизм, земельная власть помещиков.

Средоточием же всех феодальных пережитков, материальным оплотом царизма В. И. Ленин определял аграрный строй дореволюционной России.

Еще в 1908 году, учитывая характер и содержание революции 1905 года, лидер большевистской партии, в отличие от собственных дореволюционных представлений, настаивал: <В России борьба идет не между социализмом и капитализмом, а между двумя формами капитализма, двумя путями его развития>. И ныне (в начале ХХ века) вопрос стоит, по его мнению, однозначно: <Либо эволюция <прусского> типа, либо эволюция <американского> типа. Таковы на деле исторические альтернативы>.

Позднее, в 1913 году, Ленин подчеркивал: <Провал столыпинской аграрной реформы и попыток модернизации государственного строя привел к катастрофическому сужению возможностей <прусского> развития>, назревание революционного кризиса - факт. Теперь очевидно, <что вопрос об изменении типа капиталистического развития страны> стоит в повестке дня. <Реформистских возможностей в современной России, - как отмечал Ленин, - нет. Даже <октябристская> печать в это время писала - <дальше так жить невозможно>.

В октябре 1913 года Поронинское совещание ЦК РСДРП констатировало: вопрос о новой революции господствует над всей политической жизнью страны. Одни с надеждой, другие с ненавистью, но все сознают, что приближаются новые бурные времена.

При этом, заметим, Ленин полагал: <А когда мы выполним это (аграрно-крестьянскую революцию- В. Б. Ш.) , мы посмотрим, каковы будут дальнейшие перспективы, мы посмотрим, окажется ли такой переворот лишь основой для американски быстрого развития производительных сил при капитализме или же он станет прологом социалистической революции на Западе>.

Позднее Владимир Ильич писал : <Революция стояла на очереди в 1914-1916 годах, таясь в недрах войны, вырастая из войны>.

Пожалуй, резко на фоне остальных политических партий и группировок в восприятии политической реальности России выделялись меньшевики.

В 1908 году Вера Ивановна Засулич сообщала Юлию Осиповичу Мартову: <Среди верных марксистов, меньшевиков, концепции такие - наша история идет по прусскому образцу. Второй буржуазной революции у нас не будет: сопротивляться не надо>.

Более того, ведущие специалисты по аграрному вопросу среди меньшевиков П. П. Маслов, историк Н. А. Рожков доказывали, что <произошла смена грубо-хищнического полукрепостнического хозяйствования культурным капитализмом: после столыпинской реформы снимается проблема революции>.

Здесь явно срабатывала жёсткая европоцентристская – западническая обуженность меньшевиков, их доктринальная зажатость. Не случайно даже наиболее <свободный> из них - Юлий Осипович в 1910-11 годах утверждал, что о крепостничестве в России, как и об аграрной революции, теперь нечего и говорить и что марксизм определяет каждый шаг меньшевиков, невзирая на показания календаря.

Парадоксально, но несомненное сходство с аграрной концепцией меньшинства РСДРП обнаруживали суждения Л. Д. Троцкого. Объединяло их отрицание или умаление революционных возможностей российского крестьянства, вывод о невозможности в России эпохи капиталистического империализма национальной революции, а не то что крестьянской.

В этой связи Лев Давыдович настаивал, что страна стоит прямо перед революцией социалистической и надо говорить не о революционно-демократическом, а о рабочем социалистическом правительстве.

Таковы в общем ориентиры основных политических сил России в предвоенный период.

Copyrigt © Кафедра современной отечественной истории и историографии Омского государственного университета им. Ф.М. Достоевского, Омск, 2001-2016 гг.