Карта сайта
Поиск по сайту

Архив новостей | Общая структура сайта | Способы связи с нами | История кафедры и ее место в структурах университета | Преподаватели | Лаборант | Аспиранты | Магистранты | Наши партнеры | Пресса о нас и мы в прессе | Страница для студентов | Курсовые работы | Дипломные работы | Конференции | Текущая работа в грантах | О нашем участии в Мегапроекте | Наш диплом | Наш Ресурсный Центр | Календарь проекта | CD-курсы | Наш книжный фонд | Наши гости | Отчет за 2000-2002 гг. | Электронные версии изданий | Словарь | Наши печатные проекты
Карамзин | Кобрин, Юрганов | Лихачев | Морозова | Брежнев | В годы войны | Медушевский - Конституционная монархия | Иоффе -Распутиниада: большая политическая игра | Ключевский- Исторические портреты | Гумилев Л.Н. От Руси к России | Гумилев Древняя Русь и Великая степь | Анисимов Время Петровских реформ | Волкогонов Триумф и трагедия | Морозова Л.Е. Смутное время в России | Ключевский. Исторические портреты | Вознесенский Н. Военная экономика СССР | Вознесенский Н. Военная экономика. Гл 3-8 | Поляк Г.Б. Послевоенное восстановление народного хозяйства | Ссылочный текст


В годы войны

В ГОДЫ ВОЙНЫ (Статьи и очерки). М.: Наука, 1985. С. 5-58.

Б.Б. ПИОТРОВСКИЙ

Академик

 

БЛОКАДНЫЙ

ЛЕНИНГРАД

(зима 1941/42 гг.)

В истории Великой Отечественной войны и в истории второй мировой войны оборона Ленинграда занимает особое место. В его защите против превосходящих сил фашистской военщины с особой силой проявилась непреклонная воля народа к победе, к борьбе до последней капли крови, презрение трудностей и твердое решение лучше умереть, но не преклонить колени перед врагом Родины.

Оборона Ленинграда, Сталинграда, Севастополя, Одессы и других городов-героев с исключительной отчетливостью выявила единство народа и Советской Армии, коммунистов и беспартийных, братскую взаимную помощь народов, входящих в Союз Советских Социалистических Республик.

Разумеется, я не смогу обрисовать полную картину жизни Ленинграда во время блокады. По своей работе я был связан с гуманитарными институтами Академии наук СССР и с музеями. Мой рассказ коснется только того, что я видел собственными глазами, и частично того, что получило уже отражение в нашей литературе.

Начало войны застало меня в Армении. В Ленинград я вернулся в первых числах июля. В это время город был уже на военном положении.

Поезд пришел поздно вечером. По пустым улицам я поспешил домой. В сумерках белой ночи дома, лишенные

5


света, с чернеющими открытыми окнами, стояли как крепости с раскры-тыми амбразурами.

На фоне светлого неба маячили аэростаты заграждения, и казалось, что им не было числа. Изредка попадались спешившие прохожие, иногда военные патрули — красноармейцы и моряки, вооруженные автоматами.

В городе стояло затишье, как перед бурей.

Но вместе с этой тревогой было еще другое чувство, заглушавшее тревогу,— уверенное спокойствие.

Это чувство не покидало большинство ленинградцев во все грозные дни ленинградской блокады, оно их поддерживало, давало им те силы, которые иногда могут показаться сверхъестественными.

Весть о вторжении врага на советскую территорию ленинградцы встретили единодушным желанием отстоять родную землю.

Вскоре после объявления войны было начато формирование народного ополчения. Не ожидая своей очереди призыва в Красную Армию, в добровольческие полки шли рабочие, инженеры, ученые, писатели, артисты, художники. После кратковременного обучения полки народного ополчения отправлялись на фронт, на передовые позиции.

В учреждениях и жилых домах приступили к своей самоотверженной работе команды противовоздушной и противохимической обороны.

Каждый день тысячные отряды ленинградцев отправлялись на оборонное строительство. Иногда на самой линии фронта, под обстрелом врага, они строили укрепления для защиты своего родного города.

А город продолжал жить полной жизнью. Все так же работали театры, филармония, кино. Однако требования военного времени давали о себе знать все настойчивее. Промышленность Ленинграда начала перестраиваться на военный лад, многие заводы готовились к эвакуации, научные учреждения также организовывали свою работу с учетом военной обстановки, музеи сворачивали свои экспозиции и музейные коллекции, не подлежавшие эвакуации, укрывались в надежных местах.

1 августа в Ленинградском университете начался учебный год. Студенты нового приема чередовали учебу с участием в оборонном строительстве. Одну неделю они слушали лекции в стенах университета, другую работали за городом по возведению укреплений.

Преподавательский и студенческий состав универси-

6


тета сильно поредел уже в первые дни войны. С одного только исторического факультета свыше 300 студентов, аспирантов и преподавателей были призваны в армию и флот и пошли добровольцами в народное ополчение. Более 200 студентов ушли на работу в госпитали и в воинские части. Из оставшихся в городе студентов и преподавателей были сформированы команды местной противовоздушной обороны и рабочий батальон.

В августе для студентов V курса, выпускаемых досрочно начались государственные экзамены. Некоторые студенты являлись на экзамены уже в военной форме, как и часть экзаменаторов. Большинство молодых преподавателей и профессоров носили морскую форму, так как морские части были подшефными частями университета и Академии наук, многие ученые стали добровольцами-моряками.

В Академии наук также шла интенсивная работа. Для большей оперативности был образован президиум ленинградских академических учреждений. Полным ходом работало издательство Академии наук, стремясь закончить начатые производством издания.

В августе и сентябре Ленинградское отделение Академии наук выпустило большое количество книг по различным отраслям знания. Книжные лавки на Невском, проспекте Володарского были переполнены книгами, только что изданными в Ленинграде. На улице, перед лавками, стояли столики, на которых можно было найти военные уставы, художественную и научную литературу, а также популярные книжки, посвященные военному прошлому нашей Родины и Великой Отечественной войне.

В институтах Академии наук шла работа по подготовке к эвакуации. Спешно приводились в порядок все научные архивы, выделялись особо ценные книжные фонды, перестраивалась тематика работы в связи с военной обстановкой.

Молодые ученые шли в народное ополчение или же активно участвовали в оборонном строительстве, сотрудники академии много труда вложили в возведение укреплений в Новгородском районе, находясь одно время на передовой линии фронта.

В Институте истории материальной культуры в эти дни с утра до вечера кипела работа. В ящики упаковывались материалы археологических экспедиций, приводились в порядок дневники, чертежи, фотоснимки. Боль-

7


шинство руководителей экспедиций уходило в армию, и у этих людей хватало силы воли и выдержки для того, чтобы вместо своих личных дел заниматься разбором и упаковкой научного материала, учитывая на всякий случай возможность, что эти материалы распаковывать и обрабатывать будут уже не они сами. Поэтому в ящики клались пояснительные записки, а товарищи были осведомлены относительно основных выводов работ и о характере предполагаемого научного отчета. Рукописи спешно перепечатывались в нескольких экземплярах.

Наиболее ценные научные и музейные материалы из институтов Академии наук эвакуировались. В этом большую помощь Академии наук оказали военные организации. Так, бесценные коллекции Музея Института русской литературы, в частности, рукописи Пушкина и Лермонтова, были вывезены Артиллерийским музеем.

Из Ленинграда уезжали и крупнейшие ученые, принявшие затем участие в организации военной промышленности в глубоком тылу.

Совершенно исключительную роль оказали Красная Армия и Флот Эрмитажу при эвакуации музейных ценностей. С первого дня войны в Эрмитаже началась согласно ранее разработанному плану упаковка особо ценных коллекций, подлежавших эвакуации в первую очередь. На помощь сотрудникам Эрмитажа пришли добровольцы — студенты, художники, архитекторы, артисты. Они работали энергично и организованно, но для тяжелой физической работы сил явно не хватало, и тут в музей на помощь пришли воинские части.

Красноармейцы и моряки были давно и очень тесно связаны с Эрмитажем, они были его постоянными посетителями и корреспондентами. В дни советско-финляндской войны бойцы и командиры Красной Армии, целые части, приезжавшие на отдых в Ленинград, первым долгом посещали музей. Я помню, как перед подъездом Эрмитажа останавливались грузовики, окрашенные в белый цвет, с фронтовыми лозунгами, привозившие к нам красноармейцев прямо с фронта, как уставшие люди, только что вырвавшиеся из фронтовой обстановки, с почерневшими от мороза и порохового дыма лицами, сидели в вестибюле музея, ожидая начала экскурсии, и как они оживлялись в залах Эрмитажа, рассматривая с одинаковым интересом и выставку военного прошлого русского народа, и картины западноевропейских художников, и отдел Востока.

8


Но в июне 1941 г. красноармейцы и краснофлотцы пришли в Эрмитаж не как посетители, а как помощники.

Уже 1 июля был отправлен первый эшелон Эрмитажа, увозивший наиболее ценные коллекции. Поезд представлял собою как бы мощную крепость: между багажными вагонами находились платформы с зенитными пушками, охрану осуществляла целая воинская часть. Вместе с эшелоном была отправлена большая группа сотрудников Эрмитажа, научных работников, хранителей и специалистов-реставраторов.

Работы в Эрмитаже было много, вслед за первым эшелоном сразу же стал готовиться эшелон второй очереди, и, кроме того, надо было провести работы по защите самого здания и по упаковке коллекций, оставшихся в Эрмитаже. Чердаки Эрмитажа и Зимнего дворца засыпались песком, а ведь поднять песок на высоту 28 м — дело нелегкое.

Кроме того, надо было убрать все музейные экспонаты из залов верхнего этажа в подвалы и в хорошо защищенные кладовые, а шкафы в целях предохранения от воздушной волны были положены на пол вниз стеклами. Работа производилась с раннего утра и до позднего вечера.

С первых же дней Отечественной войны Эрмитаж превратился в хранилище музейных ценностей всего Ленинграда и даже его окрестностей. На хранение поступали частные коллекции, вещи из пригородных музеев, а также из музеев Ленинграда, которые не могли обеспечить у себя надежное хранение музейных экспонатов. В Эрмитаж для хранения и эвакуации поступила часть архива Академии наук, в котором находились, в частности, рукописи И. Кеплера и М. В. Ломоносова, библиотека А. С. Пушкина, ценнейшая коллекция портретов астрономов из Пулковской обсерватории, наиболее ценные коллекции Музея истории религии, а позднее — архив Н. Я. Марра, материалы из Пушкинского Дома, из Союза архитекторов, из Института истории материальной культуры Академии наук и из многих других научных и культурных учреждений города. Эта работа спасла от гибели немало культурных ценностей.

А фронт с каждым днем все приближался. В середине августа для Ленинграда наступили тревожные дни, враг был у ворот города. Он был уверен в своем успехе и мечтал захватить город целым и невредимым, и поэтому его не бомбили.

9


Немецкие офицеры уже мечтали о банкете, который должен был состояться в гостинице “Астория” и на который уже были отпечатаны пригласительные билеты. Многие из офицеров немецкой армии, действовавшей на Ленинградском фронте, отлично знали Петербург — Ленинград, они в нем бывали раньше. Один из немецких генералов, вероятно, не мог еще забыть неприятный эпизод, происшедший с ним сравнительно незадолго до начала войны. С военной делегацией, посетившей Ленинград, явился генерал в Инженерный замок, осматривал помещения, историческую комнату, где был убит Павел I, заметил, что с тех пор, как он здесь бывал, произошло мало изменений, и выразил желание поподробнее осмотреть музей. В музее он первым долгом попросил показать макет Кронштадта. Ему ответили, что, к сожалению, этот макет в музее не сохранился. Генерал был огорчен, его стали развлекать показом картин и как бы нечаянно подвели к картине, изображавшей вступление русских войск в Берлин.

И теперь, в 1941 г., этого же генерала снова беспокоил Кронштадт, но уже не макет, а сама крепость. Она затрудняла продвижение немецких войск по берегу, а моряки-кронштадтцы на суше дрались не хуже, чем на море.

Немецкое командование все же было уверено в успехе, но город Ленина сдаваться не собирался. Он готовился встретить врага, но не хлебом и солью, а с оружием в руках.

В Ленинграде формировались все новые полки народного ополчения, организовывались партизанские отряды, усиливалась противовоздушная оборона, расширялась военная промышленность. Кировский завод оказался уже прифронтовым заводом, и танки, производившиеся на нем, проходили испытания непосредственно в бою.

Грозным набатом прозвучало обращение к ленинградцам, подписанное К. Е. Ворошиловым, А. А. Ждановым и П. С. Попковым. Город еще больше ощетинился, готовился к уличным боям. Продвижение немецко-фашистской армии замедлилось.

Фашистское командование поняло, что оно ошиблось в расчете на легкую победу, это стало его раздражать, надо было принимать крутые меры, запугать защитников города.

8 сентября немецкие самолеты начали бомбить Ленинград. Фашистская авиация большими группами налетала

10


на город, но прорывались лишь немногие самолеты, да и те не могли снижаться над городом и бомбардировали его с очень большой высоты.

Ленинградцы встретили бомбардировку с воздуха организованно, команды противовоздушной обороны работали не хуже, чем на учебных занятиях. Дисциплина в городе была образцовой.

Уже первая бомбардировка принесла большие разрушения жилым домам, но человеческих жертв было сравнительно немного. По сигналу воздушной тревоги все жители дома спускались в убежища, и только команды противовоздушной обороны занимали свои посты.

Трудно передать чувство человека, находящегося на посту в районе, который бомбят. О нем рассказать нельзя, его надо пережить. Но я могу засвидетельствовать, что оно далеко от того представления, которое имеют люди, не испытавшие бомбежки.

Разрушения жилых домов бывали разные. Иногда дома представляли собой просто груду развалин. Если бомба проходила через крышу и разрывалась внутри, то от дома оставался только костяк, одни стены. Нередки случаи, когда от взрыва рушилась только одна стена, и тогда многоэтажный дом бывал виден как бы в разрезе. Были видны остатки комнат, в углах стояла мебель, на стенах висели картины.

В первые же дни бомбардировок сильно пострадал зоологический сад — фашисты метили в мосты, а попадали в пространство между ними, как раз на территорию зоосада. Хищные звери были эвакуированы в начале войны, но слониха, любимица, ленинградской детворы, и другие звери были среди первых жертв немецких бомбежек. Рассказывают, что для обезьян были вырыты в земле убежища-щели и что они сами при сигнале воздушной тревоги, правда в большой панике, с визгом прятались в своих убежищах, но и они погибли от немецких бомб.

Ленинградцы очень быстро научились тушить зажигательные бомбы, их тушили даже дети и старики. Однажды я видел, как во дворе дома, где я жил, тушили одну из зажигательных бомб (их обычно сбрасывали сериями, т. е. разом до 25—30 штук). Небольшая бомба лежала у помойки, разбрызгивая огненную струю. Вокруг стояли люди и швыряли в нее что попало, один из них снял даже шапку и с остервенением бросил ею в бомбу, которая мне сразу напомнила волка на псарне из басни Крылова. Затем принесли ведро песку и засыпали огонь.

11


Очень скоро бомбежки стали для Ленинграда почти привычным делом. Гитлеровцы в целях психического воздействия на население города проводили бомбардировку города методично, они начинали ее в 8 часов вечера, а когда начало рано темнеть, то перенесли на 7 часов. Бомбежка вошла в распорядок дня ленинградцев, и люди спешили вернуться домой до ее начала. Город приспосабливался к новым условиям.

Планы немецкого командования рушились. Сроки взятия Ленинграда приходилось несколько раз откладывать, билеты на банкет в ресторан “Астория” продлевались, в конце концов их аннулировали, и они превратились в интересный музейный экспонат. Но все же надежду на падение города немецкое командование не теряло и бодрость в солдатах своей армии поддерживало даже лживыми сообщениями о взятии Ленинграда. Были случаи, когда пленные фашистские солдаты, доставленные в Ленинград, выражали чрезвычайное удивление, так как были уверены, что город уже пал.

Немецкое командование решило повести генеральное наступление и любой ценой взять город. Но наступление разбилось о стальную стену обороны. Оставалась единственная возможность взять город систематическим террором и измором, блокировать его и задушить костлявыми руками голода.

Немецко-фашистское командование стало систематически проводить этот план в жизнь. В пригородах Ленинграда были уже гитлеровцы, на окраинах города выросли баррикады, шли бои и у Пулковских высот. Однако сотрудники обсерватории под вражеским огнем спасали оборудование и ценнейшую библиотеку. Это дело было выполнено очень успешно, из всей библиотеки погибла только одна инкунабула.

Народное ополчение, принявшее первые удары врага, несло потери. Приходили известия о гибели наших товарищей, молодых ученых, аспирантов и студентов. Но на их место становились все новые и новые добровольцы.

Фашистам удалось обойти Ленинград и перерезать все железнодорожные пути. Начался период блокады. В сентябре враг подошел настолько близко к городу, что смог обстреливать его из орудий. К бомбардировке с воздуха присоединился еще обстрел города, проводившийся также с методичностью в определенные часы, но по различным районам.

12


Линия фронта проходила в окрестностях Ленинграда на фронт ехали на трамвае, по люди не теряли бодрости духа.

Вера Инбер в стихотворении, написанном осенью 1941 г., передает это чувство ленинградцев:

Холодный, цвета стали,

Суровый горизонт...

Трамвай идет все дале,

Трамвай идет на фронт.

Фанера — вместо стекол,

Но это — ничего,

И граждане потоком

Вливаются в него.

 

Кировский завод оказался на линии фронта, но он продолжал свою работу. Директор завода Герой Социалистического Труда И. М. Зальцман сумел развернуть работу кировцев в трудных фронтовых условиях. Завод стал выпускать новый тип мощных танков, которые вступали в бой прямо из ворот завода и наводили на фашистов ужас. И недаром в приказах гитлеровского командования солдатам во избежание распространения паники запрещалось кричать: “русские танки!”.

Конструкторы под руководством Героя Социалистического Труда Ж. Я. Котина, выполнявшего также обязанности начальника штаба одного из участков обороны Ленинграда, работали в чрезвычайно трудных условиях. Однажды вражеский снаряд разорвался в конструкторском бюро, при этом было ранено несколько сотрудников. И в цехах завода рвались снаряды; несколько рабочих было убито у своих станков. Но это не страшило кировцев, они продолжали работать, презирая все трудности.

Ленинградские рабочие были верны своим старым боевым традициям. Рассказывают, что один старый токарь заявил: “Мы спали с лица, недосыпаем, недоедаем. Но что значит, когда металлическая стружка меняется в цвете? Это значит, что металл накален. Так и наши сердца. Они накалены”.

Сердца ленинградцев были накалены. Жизнь в городе продолжалась. В университете шла учеба. Правда, занятия иногда прерывались гудком сирены. В университете и в научных учреждениях проходили защиты диссертаций, некоторые диссертанты прибывали прямо с фронта, в полной военной форме. В конце сентября и в октябре Институт истории материальной культуры провел не-

13


сколько защит диссертаций, причем никаких скидок на военное время не было.

В декабре исторический факультет организовал защиту двух диссертаций на тему “Вестфальское королевство” и “Революционное движение в Прибалтике при царизме”. Защиты эти проходили в подвале, где температура была на несколько градусов ниже нуля.

23 ноября я был на концерте в филармонии. Оркестр исполнял “Итальянское каприччио” П. И. Чайковского, и вдруг поблизости начали рваться снаряды, люстра в зале закачалась, но посторонние звуки, напомнившие слушателям о фронте, не испортили впечатление от музыки. С концерта пришлось возвращаться под музыку обстрела и близких разрывов, но ленинградцы уже привыкли к этому, они знали, по какой стороне улицы надо ходить

В сентябре 1941 г. Д. Д. Шостакович закончил в Ленинграде Седьмую симфонию. Напряженно работал композитор Б. В. Асафьев, отказавшийся покинуть Ленинград и переживший все тяготы блокадной поры.

Художники Ленинграда также не прекращали свою деятельность. Они образовали группу “Боевой карандаш”; их плакаты висели на улицах, доставлялись в войсковые части и на корабли.

Зимой в Академии художеств был очередной выпуск молодых художников, сдававших свои картины.

Знаменитый мастер портрета художник Г. С. Верейский остался в родном городе. В самое трудное время он рисовал портреты героев Ленинграда, как военных, так и гражданских. Мы часто видели его в Эрмитаже осунувшимся, похудевшим, но полным энергии.

Театры и кинотеатры продолжали свою работу до тех пор, пока в городе не прекратилась подача электроэнергии. Артисты перенесли свою деятельность в военные части и на фронт.

Немало писателей ушли на фронт военными корреспондентами. Н. Тихонов, А. Прокофьев, Вс. Рождественский, В. Инбер оставались в городе. Из-под их пера вышли замечательные произведения, отразившие героический период истории Ленинграда. Многим знакомы “Ленинградские рассказы” Н. Тихонова в “Правде”.

В октябре 1941 г. научные учреждения Ленинграда праздновали 800-летний юбилей великого азербайджанского поэта Низами. В Эрмитаже состоялось торжественное заседание, причем некоторые слушатели и даже докладчики прибыли на заседание с фронта.

14


Приближались ноябрьские праздники, трудности в городе возрастали с каждым днем, но ленинградцы не теряли бодрости, они продолжали сдерживать врага у самых стен города. И для оправдания фашистам пришлось пустить легенду о мощных укреплениях “сверх-Мажино”, возведенных вокруг Ленинграда якобы еще до войны, или же, как в известной крыловской басне, утверждать, что “виноград зелен”, что они и не собирались вовсе брать Ленинград. Потеряв всякую надежду взять город штурмом, они все крепче и крепче сжимали кольцо блокады.

Продовольственное положение в городе резко ухудшилось, еще в сентябре при воздушных бомбардировках врагу удалось уничтожить продовольственные склады города, к тому же число жителей сильно возросло (в Ленинград влилось эвакуированное население Прибалтики и жители ленинградских окрестностей).

Продовольствие городу доставлялось на самолетах ими же производилась и эвакуация населения. В тыл страны увозились рабочие крупных заводов. Для того чтобы незамедлительно возобновить работу на новом месте, рабочие уезжали целыми цехами.

Многим деятелям науки и культуры было настоятельно предложено выехать из города для работы в более благоприятных условиях. Но после отъезда большой группы академиков и профессоров научная жизнь Ленинграда не замерла.

Я помню отчетный доклад о работе над диссертацией одной аспирантки. Он проходил в блиндаже здания Академии наук, устроенном на случай уличных боев. Окна были заложены кирпичом и мешками с песком, свет проникал через небольшую бойницу. В этой обстановке с большим вниманием был выслушан доклад молодого научного работника, явившийся первым и последним докладом в ее жизни: через месяц она умерла, не выдержав тяжелых лишений.

Регулярно собирался Ученый совет Института истории материальной культуры, на котором заслушивались научные доклады. На одном из них, самом последнем, я выступил с отчетом о раскопках древней крепости VII в. до н. э. около Еревана, после чего состоялось очень оживленное обсуждение.

После заседания я вышел с академиком С. А. Желябовым. Прощаясь, он сказал мне: “Сегодня я буду спокойно спать, я очень рад, что наука у нас развивается

15


даже в таких трудных условиях. Ведь именно этим мы, ученые, боремся с фашизмом”. Мне не пришлось больше встретиться с академиком Желябовым, он работал, не жалея сил, и его сердце не выдержало.

В ноябре 1941 г. продовольственное положение Ленинграда сильно ухудшилось. Норма хлеба уменьшилась до 125 и 200 г в день. Кроме хлеба, в столовых учреждений давали только одну тарелку постного супа стоимостью 9 коп. и очень редко кашу.

В середине декабря остановились трамваи. Работа трамваев прекратилась неожиданно. В центре города на трамвайных путях застряли не успевшие дойти до парка вагоны, и долго стояли они посреди улиц, занесенные снегом, с выбитыми окнами. После прекращения работы городского транспорта резко увеличилось количество людей на улицах. Людям пришлось делать пешком громадные концы. Улицы оказались заполненными народом, через мосты шла непрерывная толпа людей, белое ровное поле замерзшей Невы было покрыто тропинками, по которым двигались вереницы ленинградцев. И когда неожиданно начинался артиллерийский обстрел и через Неву, завывая, летели снаряды, можно было видеть, как люди, точно по команде, ложились на лед.

В конце декабря и в начале января 1942 г. прекратилась подача воды, а затем электроэнергии. К голоду прибавились темнота и холод. Воду приходилось брать из проруби на Неве.

И вот в этих тяжелых условиях исключительно важное значение имел хорошо организованный коллектив.

Таким коллективом являлся Государственный Эрмитаж. Директор Эрмитажа сумел четко организовать работу, музей продолжал жить полной жизнью. Вокруг него стали объединяться другие учреждения.

Даже в самые трудные дни, когда была опасность, что враг ворвется в город, И. А. Орбели, несмотря на настоятельные предложения выехать из города, граничившие с приказом, ответил решительным отказом и добился от Военного совета Ленинградского фронта разрешения остаться в Ленинграде. Остались в городе многие ответственные работники Эрмитажа, несмотря на предложение эвакуироваться.

Работа в Эрмитаже шла по различным направлениям. Но основным была организация бомбоубежищ в подвалах Эрмитажа и Зимнего дворца. В дни сильных бомбардировок Ленинграда в бомбоубежищах Эрмитажа постоянно

16


находилось до 2000 человек, среди них, помимо сотрудников музея, архитекторы, сотрудники Академии наук, Академии художеств, Медицинской академии, артисты и режиссеры ленинградских театров и работники различных научных учреждений. Особое убежище на 240 мест было отведено детям, а второе — сиротам, эвакуированным из Ленинградской области. Все бомбоубежища были оборудованы силами сотрудников Эрмитажа. Сначала приходилось очищать подвалы, убирать хранившиеся в них вещи, а затем оборудовать их, изготовлять койки. Столяров в Эрмитаже оставалось мало, и вся подсобная работа производилась силами сотрудников.

Большую сложность представляла охрана зданий Эрмитажа и Зимнего дворца. Во время воздушных налетов она выполнялась как военизированной пожарной командой, так и местной противовоздушной обороной, состоявшей в основном из научных сотрудников Эрмитажа.

По сигналу тревоги охрана занимала свои посты, ночью приходилось идти по совершенно темным залам Эрмитажа и Зимнего дворца, но маршруты, иногда очень дальние, были настолько привычными, что пожарные могли пробегать их даже с завязанными глазами. Большое впечатление оставляли совершенно пустые, насквозь промерзшие залы Зимнего дворца; когда были убраны все вещи, то их архитектура и декорировка выступили особенно рельефно. Ночью, освещаемые пожарами от бомбежек или светом зажигательных бомб, проникавшим через окна, залы дворца выглядели совсем по-другому. Гулко звучали шаги и эхом отдавался человеческий голос, в роскошных золоченых рамах зияла чернеющая пустота. Картины из них были вынуты, частью вывезены, а частью убраны в надежные хранилища. Никогда не забудется картина, когда на здание фондовой биржи попали зажигательные бомбы. Их быстро сбросили с крыши вниз на площадь, где они разгорелись ослепительным огнем, не представлявшим никакой опасности, освещая набережную Невы и здание биржи, на которой факелом горела деревянная вышка. Другой раз я видел, как кассета с зажигательными бомбами упала на пляж перед стеной Петропавловской крепости, не причинив крепости никакого вреда.

Ночью зажигательные бомбы во многих местах города создавали яркие, но непродолжительные очаги пожаров. На фоне зарева очень четко вырисовывались контуры дорогих каждому ленинградцу зданий — Петропавлов-

17


ской крепости, Адмиралтейства, Исаакиевского собора. Днем они стояли хмурыми, вызолоченный купол Исаакия был выкрашен в серый цвет, а на Адмиралтейскую иглу натянули брезентовый чехол.

Воздушные налеты продолжались часто очень долго, тревоги длились иногда до 7 часов подряд. Прорвавшиеся немецкие самолеты долго кружили над городом, даже после того, как сбросили весь свой груз, так как знали, что и на обратном пути им придется прорываться через воздушную оборону, а может быть, что еще хуже, встретиться с советскими истребителями. Наши летчики избегали воздушных боев над городом, и только один раз советский истребитель протаранил германский бомбардировщик — и то над Таврическим садом.

Долгие часы дежурств на постах научные сотрудники не теряли даром. Одно время я стоял на посту с ныне покойным профессором А. Я. Борисовым, крупным ученым, специалистом-семитологом. Чтобы заполнить время, мы устроили друг другу курс лекций, я его обучал археологии, он меня знакомил с основными проблемами семитологии.

В помещении пожарной команды Эрмитажа стояли столы, заваленные книгами, за которыми в свободное от оборонной работы время производилась интенсивная научная работа. Разрабатывались различные темы: по западноевропейскому искусству, по истории железных дорог в России, по древним латинским рукописям, по вопросам семитологии, по истории Ирана, по истории Ванского царства и многие другие. Рядом в холодной комнате, грея руки у плитки, художник М. Мох расписывал фарфор или делал иллюстрации к книгам, которые предполагалось издавать.

Научная работа облегчала нам тяжелую жизнь. Те, у кого день был занят работой, легче переносили голод. Чувство голода со временем обычно переходило в физическое недомогание, мало похожее на желание есть в обычных условиях. И так же, как всяческое недомогание, оно легче переносилось в работе.

10 декабря, в тот день, когда трамваи перестали ходить, в Эрмитаже происходило торжественное заседание, посвященное 500-летию великого узбекского поэта Навои. После вступительного слова академика И. А. Орбели и научного доклада поэт В. Рождественский и сотрудник Эрмитажа Н. Лебедев читали свои переводы стихов Навои. А в витрине были выставлены фарфоровый бокал и

18


коробочка с росписями на темы из произведений Навои, выполненными специально к этому дню художником М. Мох. Эти фарфоровые изделия, расписанные и обожженные в стенах Эрмитажа в декабрьские дни 1941 г., являются лучшим свидетельством того, с каким подъемом могли работать люди в тяжелых условиях. Надо заметить, что мои научные статьи, написанные в Ленинграде зимой 1941/42 гг., удовлетворяют меня более, чем некоторые из выполненных в мирной обстановке, и это понятно: в то время можно было или не писать вовсе, или писать с большим подъемом, среднее исключалось.

М. Мох, художник фарфорового завода им. М. В. Ломоносова, и специалист по туркменской и персидской литературе Н. Лебедев поступили на работу в Эрмитаж в 1941 г. на должность чернорабочих. Они возили кирпич, закладывали окна подвальных помещений, таскали доски, а в свободное от этой работы время занимались своим основным делом: М. Мох — рисунками, Н. Лебедев — переводами.

На заседании, посвященном Навои, Н. Лебедев выступил уже тяжело больным, от истощения он еле двигался, но тем не менее он стремился прочитать возможно больше стихов из тех, которые отобрал для чтения.

12 декабря было второе заседание, посвященное юбилею Навои, на этот раз целиком занятое чтением переводов Н. Лебедева. После этого он слег и не мог уже подняться. Он медленно умирал на своей койке в бомбоубежище, но и в последние часы своей жизни, несмотря на физическую слабость, делился планами будущих работ и без конца декламировал свои переводы и стихи.

29 декабря в Институте востоковедения Академии наук состоялось заседание, посвященное Навои. В холодном зале библиотеки института собрались укутанные люди, в которых трудно было узнать знакомых ученых-востоковедов. Заседание открыл вступительным словом академик И. Ю. Крачковский, с докладами выступили профессор Е. Э. Бертельс и Б. Т. Руденко. Последний читал доклад, очень заинтересовавший меня, и так как из-за холода он значительно его сократил, то я просил Б. Т. Руденко дать мне рукопись для прочтения, но вернуть ее мне уже не пришлось: вскоре во время дежурства в институте Б. Т. Руденко заснул и больше не проснулся.

Не затухала работа в Институте истории. В Доме ученых, ожидая скудный обед в полутемных залах быв-

19


шего ресторана, я встречал своих старых знакомых-историков, сильно изменившихся, с закопченными от “буржуек” лицами и руками, но полных энергии, строивших планы научных и организационных работ, несмотря на то что многие из них стояли на пороге смерти.

Февраль принес Ленинграду некоторое улучшение. После успеха наших войск в декабре 1941 г. на тихвинском направлении угроза захвата гитлеровцами Ленинграда была снята, стало ясно, что они никогда не будут хозяйничать в городе на Неве. Им пришлось перейти к обороне, закопаться в землю и всеми силами держать кольцо блокады, но оно фактически было уже прорвано задолго до 18 января 1943 г. Через Ладожское озеро была проложена трасса, связывавшая Ленинград со всем Советским Союзом. По этому пути беспрерывным потоком шли в Ленинград автомашины, груженные продуктами. Одновременно при помощи этих же машин началась планомерная эвакуация города. Выехать могли все желающие. Университет был эвакуирован в полном составе. После недолгого перерыва исторический факультет продолжил работу в Саратове. Ученые получали командировки в различные города Союза согласно их личному желанию.

Эрмитаж консервировался, в нем остался небольшой штат хранителей и военизированная охрана. И только в конце марта 1942 г., после завершения консервационных работ и отправки последней партии эвакуируемых сотрудников, директор Эрмитажа, секретарь парткома и главный архитектор сочли для себя возможным выехать из Ленинграда.

Трудно было расставаться с городом, в котором было так много пережито.

 

Маяковский писал:

Можно забыть, где и когда

Пузы растил и зобы,

Но землю, с которой вдвоем голодал,

Нельзя никогда забыть!

Невозможно забыть также доблестных защитников Ленинграда. Несомненно, послевоенная литература дает полноценный образ бойца Ленинградского фронта, сурового и беспощадного к врагам и трогательно заботливого к страдающему населению города. В самые тяжелые дни даже хлеб гражданскому населению шел из военных фон-

20


дов, несмотря на то что и там остро чувствовался недостаток.

Нередко красноармейцы и моряки поднимали па улице истощенных голодом граждан, спасая их от замерзания, и случалось, что среди ночи приносили в Эрмитаж поднятых ими на улице людей.

Военные части брали шефство над выдающимися учеными, художниками, писателями и артистами, оставшимися в Ленинграде.

На военных кораблях жили народный артист СССР П. 3. Андреев и народная артистка РСФСР С. Преображенская, на кораблях жил подолгу и работал художник Г. С. Верейский.

Зимой 1941/42 гг. против Эрмитажа и Зимнего дворца стояло несколько кораблей Балтийского флота и среди них — плавучая база подводных лодок. Моряки этого корабля были лучшими друзьями эрмитажников. Они провели с корабля свет в помещение, где лежали ослабевшие от голода сотрудники не только Эрмитажа, но и других музеев города, они предоставляли свой транспорт, а когда надо, и рабочую силу. При завершении консервационных работ надо было переместить внутри музея ящики с коллекциями и шкафы. У музейных работников сил не было, и они обратились за помощью к морякам. С исключительной готовностью откликнулись моряки на просьбу. На работу явился не только наряд краснофлотцев, но и политработники и командиры.

В конце января 1942 г. по распоряжению Ленгорсовета надо было убрать снег и сколоть лед на набережной против Эрмитажа и Зимнего дворца. Работники Эрмитажа на работу вышли, но у них ничего не получилось, люди падали в изнеможении, руки и ноги отказывались работать. Директор Эрмитажа в целях сохранения не только сил, но и жизни своих сотрудников под свою личную ответственность прекратил уборку снега и сколку льда. Узнав об этом, моряки кораблей, стоявших у набережной, 9 января по своей собственной инициативе вышли на работу и очистили от снега и льда набережную.

Ленинградцы всегда могли рассчитывать на помощь красноармейцев и краснофлотцев.

Зимой на улицах города постоянно можно было видеть людей, тянущих за собой саночки с разным добром, а у кого не было санок, те тянули привязанный за веревку ящичек или просто доску. Эта картина была обыч-

21


ной, люди, бросив свои жилища, разбитые бомбардировкой или ставшие непригодными для жилья, понемногу перетаскивали свои вещи на новое место.

Я видел, как одна пожилая женщина тянула санки с дровами, была гололедица, шла она с трудом. Я ей помочь не мог, так как сам тянул санки. Нас обгоняли два красноармейца, они поравнялись с женщиной, один из них взял у нее веревку из рук и сказал: “Мамаша, нам, кажется, по пути, садись на дрова, враз довезем”.

Однажды я вез научные материалы и рукописи погибшего товарища. Груз был довольно тяжелый, я боялся рассыпать коробки с картотекой. Начался артиллерийский обстрел. Опасаясь, что меня с грузом загонят в убежище, я решил сократить путь и около Петропавловской крепости спустился на лед. Но вылезти на набережную оказалось значительно труднее, около подъема была прорубь, из которой брали воду, и лестница превратилась в сплошную ледяную гору. Все мои усилия взобраться были тщетны. И я стал терпеливо ждать появления красноармейцев или моряков. Я не ошибся, вскоре по горке стали спускаться два моряка. Увидев меня, они сами, без моей просьбы, подняли мои санки на набережную.

Такое было для них в порядке вещей.

Следует остановиться еще на одной характерной для Советской Армии черте — это поразительное внимание к культуре.

Мои товарищи с удовлетворением рассказывали о том, с каким интересом слушают красноармейцы научно-популярные лекции по различным отраслям знания. Академик И. А. Орбели, будучи совсем больным, с трудом передвигавшийся, с удовольствием читал лекции на военных кораблях. Художник Г. В. Верейский особенно подчеркивал исключительное внимание со стороны моряков к его работам.

Командование Ленинградского фронта очень внимательно относилось к нашим нуждам. Для того чтобы Зимнему дворцу угрожала меньшая опасность, оно распорядилось убрать с его крыш зенитки. Когда Ленинград готовился к уличным боям, то боковые части здания Академии наук были превращены в доты, причем туда были внесены орудия. Но когда выяснилось, что из здания нельзя убрать ценнейшую мозаику М. В. Ломоносова “Полтавская битва”, то немедленно последовало распоряжение о вывозе орудий из здания.

22


В тяжелые дни блокады проявилась еще одна характерная для нашей страны черта — единство партийных и беспартийных. Партия объединяла вокруг себя всех тех, кому дорога Родина, всех тех, кто решил защищать свой город до последней капли крови. Беспартийные ленинградцы оправдали доверие партии.

 

Как и всегда в тяжелые моменты, по городу время от времени ползли темные слухи, но ленинградцы давали им дружный отпор, убивая их даже юмором. Слухи по их характеру шутливо классифицировались как сообщения различных агентств. Самые нелепые и панические приписывались агентству “ОЖГ”, что означало “одна женщина говорила”, слухи военного характера — агентству “ПОВ” (“приехал один военный”), а авторитетные по видимости, касающиеся обычно военных событий недалекого будущего относились к агентству “ПОП — “приехал один полковник”.

Немецкие листовки, сбрасываемые с самолетов, не имели в городе никакого успеха. С этой стороны очень характерна эволюция их содержания. Сначала гитлеровцы убеждали, потом угрожали, потом льстили, потом снова стали угрожать, на этот раз уже полным уничтожением, и в конце концов, убедившись, что на листовки лишь зря переводится бумага, они совсем прекратили это дело. Вместо листовок они в удвоенном количестве стали сбрасывать на мирное население зажигательные и фугасные бомбы.

Рассказывают, что когда одного из пленных фашистских летчиков стали укорять за то, что он сбрасывал бомбы на жилые дома, то этот “герой” с железным крестом на груди нагло ответил: “Ведь у вас каждый дом — крепость”. Он отлично понимал, что ленинградцы неотделимы от армии, защищавшей город, а в том, что у нас “каждый дом — крепость”, гитлеровцы убедились как в прямом, так и в переносном значении этого слова.

Ленинград был в блокаде, он был отрезан от Советской страны, но, несмотря на это, все же жил с ней одной жизнью. Приветствия, получаемые по радио из других городов Союза, поддерживали бодрость ленинградцев и придавали им новые силы в тяжелой борьбе. Особенно запомнились приветствия бакинских нефтяников, севастопольцев и защитников полуострова Ханко. С каким упорством и умением держался советский морской гарнизон на Ханко! Он своей защитой напоминал ленинградцам, что не только ленинградцы переживают тяже-

23


лые дни и что в условиях буквально “ада Кромешного” можно сохранить боеспособность и бодрость духа. На одном из ноябрьских митингов 1942 г. в Ленинграде поэт А. Прокофьев зачитал ответ защитников Ханко Маннергейму на ультиматум о сдаче крепости, в котором финский маршал признавал доблесть советских моряков, однако считал, что дальнейшее их сопротивление абсолютно бесполезно.

Советские моряки ответили на ультиматум таким полным яда и юмора письмом, которое может быть сравнено только со знаменитым посланием запорожцев турецкому султану. Гарнизон Ханко доблестно продолжал защиту крепости и только после приказа Верховного Главнокомандования, взорвав все укрепления полуострова, в полном порядке погрузился на военные суда и влился в состав защитников Ленинграда.

Когда наладилась связь Ленинграда со страной через Ладожское озеро, то в город стали прибывать делегации из братских республик с различными подарками для населения и армии. В этом проявилась трогательная забота всего Советского Союза о ленинградцах.

Вера Инбер, пережившая в Ленинграде все время блокады, благодарность защитникам города выразила в следующих стихах:

 

Подарки ваши — мы их не забудем;

Вы жизнью рисковали, их везя,

Спасибо Вам! Где есть такие люди,—

Такую землю покорить нельзя.

 

Большую поддержку давало нам каждое слово привета, полученное в эти суровые дни от друзей, находившихся по ту сторону железного кольца блокады. Ленинградцы никогда не считали себя оторванными, они всегда знали, что им сочувствует вся страна, что она думает о них.

24


 

Н. М. ДРУЖИНИН

Академик

 

ТРУД И БЫТ

ЭВАКУИРОВАННЫХ

ИСТОРИКОВ

в 1941—1943гг.

Домой я вернулся 23 октября 1941 г. после ночного дежурства и нашел на своем столе короткую записку, подписанную секретарем сектора Академии наук. Содержание ее было следующее: “Сегодня в два часа дня эвакуируется большой коллектив из Академии наук. Будьте в два часа дня в сопровождении предназначенных к эвакуации родственников и с багажом на сборном пункте в помещении академии”. Записка была помечена 22 октября, т. е. за сутки до того, как дошла до меня. Зная, что во время эвакуации сроки нередко меняются, сопровождавшие меня аспиранты предложили узнать, уехал ли эвакуированный состав или ожидает своей очереди. Необходимо помнить, что все железнодорожные пути были загружены в то время эшелонами с оружием, продуктами и войсками. Вскоре выяснилось, что намеченный состав еще в Москве и должен отправиться сегодня. Это была не первая волна эвакуации из столицы.

Сначала из Москвы вывезли матерей с детьми. Их разместили в деревнях по крестьянским семьям, в восточных районах, ближе к Уралу. Вторая волна эвакуации была намечена и частично проведена в середине октября, когда противник ожесточенно рвался к столице и находился на самом ее пороге. Теперь проходила третья волна эвакуации.

25


Мы знали, что надо действовать быстро: самые необходимые вещи были наготове, так же как чемодан с моими рукописями и небольшой запас съестных продуктов. Я уезжал по указанию институтского руководства и мог взять с собой мою старую больную сестру Алевтину Михайловну. С помощью аспирантов мы пробились в один из перегруженных вагонов трамвая и к двум часам дня отыскали свой поезд, составленный из нескольких десятков товарных вагонов. Сразу же получили пропуск в намеченный вагон, но когда подошли к нему, то оказалось, что сесть в него — трудная задача. Все пространство вагона оказалось заваленным беспорядочной грудой разнообразных вещей. И на этих чемоданах, рюкзаках, мешках и проч. кое-как разместились сами хозяева. Вагон был переполнен: в нем находилось много больше официальной нормы (50 пассажиров). Мы кое-как пробрались со своими рюкзаками в вагон.

Часа через два поезд тронулся в путь. Куда, в какое место назначения — никто не знал. Вагонный староста сообщил только, что состав идет в восточном направлении; вероятно, большего не знало и поездное начальство. Как потом выяснилось, сложные обстоятельства заставляли не раз менять маршрут и долгие часы простаивать на станциях.

Первое, что надо было сделать,— это привести вагон хотя бы в относительный порядок. Решили, что наиболее удобные места — вдоль стенок — надо отвести женщинам, среднюю часть — пожилым, а нары достались преимущественно молодежи. Через несколько часов вид нашего жилища неузнаваемо изменился; у каждого было свое место, и тут же размещался его багаж. В центре вагона находилось возвышение, предназначенное для приготовления пищи. Наведение определенного порядка было очень важно. Чувствовалось, что все хорошо осознают необходимость известного единства, коллективного устранения возникающих трудностей и обязательного выполнения принятых решений.

Крайне беспокойной была первая ночь. Но затем ситуация нормализовалась. Нам удавалось избегать столкновений из-за места и разных неудобств. Эта самодисциплина сложилась как-то стихийно, под влиянием непростой обстановки переезда. Так в пути образовалась своеобразная “коммуна”, которая существовала до конца нашего маршрута. Питались всухомятку, не имея горячей пищи. О времени стоянок ре сообщалось, и приходи-

26


лось, рискуя отстать от поезда, отправляться на вокзал за водой (в ней была особенно острая нужда, так как никаких запасов воды не было сделано). Дополнительные продукты изредка удавалось покупать на многих больших остановках — там, где существовали базары, например в Михайлове, Саратове и других городах. Все стремились поддерживать хотя бы относительную чистоту, но, конечно, нечего было думать о стрижке, бритье, купании. Особенно это давало себя знать к концу путешествия, когда пройденный путь перевалил за тысячу километров, а срок путешествия превысил месяц. Поддерживало и ободряло сознание необходимости сохранить сплоченность и точно выполнять установленный распорядок, за этим неукоснительно следил наш староста — широко известный и уважаемый историк Ф. В. Потемкин. В дороге все перезнакомились, а у некоторых даже сложились дружеские отношения.

Так мы добрались до Саратова. И только здесь узнали, что конечный пункт нашего маршрута — столица Узбекистана Ташкент. Постепенно мы пересекли малолюдные прикаспийские степи, проехали сохранившиеся кочевья, реки Сырдарью и Амударью.

В середине ноября поезд прибыл в Ташкент. Не все выдержали тяготы переезда: от голода, холода и болезней умерло несколько человек. Из тех, кто доехал, некоторые остались в самом городе, другие нашли себе приют в небольших городках. Группа историков — сотрудников Академии наук СССР — хотела остаться в крупном центре, где есть высшие учебные заведения, библиотеки. Но город был уже переполнен. И нас убедили поступить так же, как сделала предшествующая группа историков во главе с А. М. Панкратовой: отправиться в Алма-Ату. 17 ноября, возглавляемые нашим старостой Ф. В. Потемкиным, мы заняли места в другом поезде, направлявшемся в столицу Казахстана.

Если в Ташкенте и его окрестностях было тепло, то совершенно иная погода встретила нас, когда поезд достиг горной полосы: поднялся сильный ветер, температура резко упала, затем пошел снег. Доехав до нового места назначения, мы ступили на землю, покрытую снежным покровом. На привокзальной площади мы увидели подобие цыганского табора. Мужчины, женщины, дети вместе с вещами ютились на открытом воздухе без всякой защиты от снега и холода. С трудом мы нашли здание, в котором размещалось Отделение Академии наук

27


СССР (Академия Казахской ССР была образована позже). Местные органы власти были не в состоянии оперативно разместить множество приезжих. Нам сказали, что разместят нас по группам или поодиночке в небольших районных городках Казахской ССР, так же как и ранее прибывших А. М. Панкратову и сопровождавших ее сотрудников Академии наук СССР. Перспектива раздробления нашего коллектива и невозможности заниматься наукой была более чем тяжелой. Но надо было видеть, какую страстную энергию проявила А. М. Панкратова: она быстро изучила местную обстановку, познакомилась с ведущими руководителями Комиссариата просвещения и составила организационный план, который вывел нас, казалось бы, из безвыходного положения. В этом ей очень помог аспирант академии и одновременно руководитель местной средней школы Е. Е. Бекмаханов.

А. М. Панкратова узнала, что уже давно правительство Казахстана приняло решение о подготовке “Истории Казахской республики”, но необходимых для этой цели научных работников было недостаточно. Она вошла в правительство республики с предложением создать комиссию из опытных ученых, как местных, так и эвакуированных москвичей. Сама она принимала на себя обязанности редактора рукописи. Этот план имел успех, и обстановка сразу изменилась. Все приехавшие ранее и только что прибывшие из Ташкента остались в Алма-Ате. Они должны были в течение ближайших месяцев собрать и изучить источники, составить подробный план книги и представить его правительству Казахской ССР. Но прежде надо было найти жилье для эвакуированных научных сотрудников; пока же они занимали одну из комнат Казахского отделения Академии, спали на полу, не были обеспечены питанием и нуждались в самом необходимом. Эта комната, носившая громкое название “зал научных заседаний”, едва вмещала всех эвакуированных москвичей.

Найти жилье самостоятельно было делом почти безнадежным. Нам посоветовали поискать пустующие комнаты в бывшей казачьей станице на краю города. На этот раз наши усилия имели успех. В одном из домиков нам с сестрой отвели большой обособленный угол с окном; здесь можно было поставить две кровати и стол. Хозяин квартиры был на фронте, а его жена вместе с двумя детьми занимала остальную часть комнаты. Так мы раз-

28


мостились в этом домике. Правда, и здесь условия для жизни и работы были нелегкими. Вскоре и в Алма-Ате ввели затемнение. Нередко мы сидели впотьмах, так как электричество выключалось. Топливо приходилось экономить. В морозные дни (до —15°) утром на стенках снимаемого нами угла появлялся снежный иней.

Местные власти пошли нам навстречу: все сотрудники Института истории были зачислены в состав городских лекторов, которые в общественном порядке стали читать лекции в различных учреждениях. Городская библиотека оборудовала специальный зал для научных работников. Нам предоставили право получать питание в особой столовой. Таким образом была организована внешняя бытовая сторона нашей жизни. Работы оказалось много: я получил приглашение консультировать актеров, игравших в местном театре патриотические пьесы на исторические темы, должен был прочесть курс лекций в воинских частях и лазаретах, а позднее и в других учреждениях.

Параллельно шла наша общая работа над будущей “Историей Казахской ССР”: подбор и изучение рукописных источников по истории Казахстана, составление конспектов текста и их обсуждение, окончательная обработка глав и т. д. На мою долю выпала глава о колониальной политике царской власти, подкрепленной постройкой крепости Верный. Тем не менее оставалось время и для продолжения работы над собственной диссертацией.

Большую часть времени я и мой товарищ Я. Я. Зутис проводили в научном читальном зале. Обедал я днем в столовой, возвращался домой поздно вечером. Большим подспорьем был расположенный поблизости от нас базар, где можно было купить продукты. Качество их было невысоким. Но все это в условиях войны казалось пустячным, особенно если сравнить быт эвакуированных с режимом питания оставшихся в Москве.

Меня избрали профоргом нашей группы, состоявшей из десяти научных сотрудников и приблизительно такого же числа членов семей. Я старался наряду с улаживанием мелких повседневных неудобств не забывать о задачах нашей профессии. Мы собирались не только для обсуждения подготовляемой “Истории Казахской ССР”, но и для обсуждения научно-исследовательской работы, связанной с планами секторов всеобщей истории и истории СССР. Коллективные встречи сплачивали нас не только друг с другом, но и с местными учеными. Впервые я

29


познакомился с казахами, преимущественно с молодежью, оценил инициативу и смелость, свойственные этому народу. Мы имели возможность лично познакомиться с местными историками и писателями, посещали спектакли не только русского, но и казахского театра, читали произведения выдающихся писателей республики. Это сближало русских и казахов, взаимно обогащало и тех, и других.

С наступлением весны, когда сошел снег, распустилась листва, расцвели яблоневые сады, а в степи — множество тюльпанов, Алма-Ата (в переводе: город яблок) превратилась в цветущий сад. На фоне гор Алатау, покрытых вечным снегом, утопающий в зелени яблоневых садов город-сад вызывал восхищение. Но увы, и здесь происходили “бедствия”. Каждый год весною хозяева смазывали стволы деревьев парижской зеленью, которая предупреждала гибель зеленой листвы. Во время войны выпуск этого средства прекратился, и через одну-две недели там, где стояли густые красивые деревья, можно было увидеть только голые стволы. В часы досуга мы поднимались в горы или уходили гулять в степь, проводили время в городском саду, разбитом у подножия горных террас. Так переплетались между собой систематический труд и изучение незнакомого края.

Подготовленный вариант “Истории Казахской ССР” был обсужден с участием приехавшей летом 1942 г. из Ташкента сначала А. М. Панкратовой, а затем директора Института истории Б. Д. Грекова.

Так протекала наша жизнь в Алма-Ате. В общем мы действовали дружно и сплоченно, напряженно следя за ходом войны.

В начале лета 1943 г. наша группа покинула гостеприимную столицу Казахстана и вернулась в родную Москву. Местные власти высоко оценили проведенную нами работу. Мы возвращались награжденные благодарственными грамотами Казахского правительства.

 

30

______________________________________________________________________________________________________________

М. В. НЕЧКИНА

Академик

ЛЕКЦИИ

В ДНИ ВОЙНЫ

Лекции тоже воюют. В арсенале идейного оружия им отведено свое место. Воину нужен широкий и постоянный приток познаний, служащих его делу. И не только познаний, но и глубокое понимание цели борьбы, справедливого дела защиты Родины.

Хочется начать с маленького эпизода времен гражданской войны. Я училась в Казанском университете. В 1919 г. была уже на втором курсе, когда поступила на работу в военное учреждение; это была моя первая в жизни “служба”. Числилась я вольнонаемной и формы не носила, но имела воинский пропуск библиотекаря-культурника Вещбазы № 2 Запасной армии республики.

Два небольших книжных шкафа, газеты; читатели — чаще всего служащие данного учреждения. Гражданская война еще пылает. Донбасс еще занят белыми... И вот входит ко мне в библиотеку молодой красноармеец в полной форме, при оружии: “Завтра направляемся на фронт освобождать от белых наш Донбасс — каменный уголь нужен пролетариям для фабрик и заводов. Все положенное я получил, но вдруг чувствую: важного не хватает — и к вам в библиотеку. Не знаю я, откуда это в земле каменный уголь, из чего произошел, как природно устроен... Может, у вас книжка есть, что такое, что он такое есть...”.

31


В бедной библиотеке кое-что нашлось, мобилизовала я и все свои познания: и гимназические, и от отца-инженера, порылась и в словаре. Он ушел довольный, с какой-то брошюркой. Я была потрясена. Вот он о чем думал, вот для чего нашел минутку накануне отъезда, что захотел знать. Он прав в этом своем желании.

Вечером в университете было заседание одного студенческого кружка (в то время было много оригинальнейших кружков). Этот носил удивительное название “кружок текущих мыслей”. Туда мы приходили с докладами о своих “текущих мыслях”. В тот вечер я сделала доклад о моем замечательном посетителе. Случай был с виду незначительный, а потряс студенческие души. Война идет, солдат едет освобождать Донбасс и не забыл о науке, забежал в библиотеку — надо было узнать, что ж это такое по природе — откуда взялся, почему горит, как появился в земле...

Отечественная война потребовала агитационной литературы для армии, были нужны и исторические книжки. Война застала меня в Москве, где я работала в университете. В то время я была профессором, доктором исторических наук. Меня попросили написать небольшую книжку “Исторические традиции русского военного героизма”1. В ней хотелось показать глубину традиций, богатство, накопленное русским народом с давних лет глубокой старины. Сразу после выхода книжка пошла на фронт, позже много раз переиздавалась. Особо мне дорого издание, напечатанное в объятом войной Сталинграде. Солдаты-сталинградцы позже рассказывали мне, что брали из этой книжки лозунги и вывешивали в землянках.

Лекционная работа по военной тематике возникла сразу после начала войны и все расширялась. Читались лекции по заданиям Главного политического управления в воинских частях, а также по радио. Были случаи, когда знакомые всем слова “Граждане, воздушная тревога!”, произнесенные во время лекции, когда я стояла перед диктофонами, должны были прервать начатую лекцию. Полагалось оставаться здесь лишь служащим радио, “пришлым” же докладчикам надо было удалиться. Мне нередко удавалось упросить дежурную остаться в комнате, прочесть лекцию до конца в назначенные часы.


1 Исторические традиции русского военного героизма. М., 1941. 23 с. Переиздано в 1942 г. в Москве, Казани, Красноярске, Сталинграде.

32


Лекции в воинских частях были живым общением с военными — задавались вопросы, давались ответы.

Тем было много, только выбирай.

Существует совет лектору: избрать среди слушателей какое-либо одно лицо и читать ему, обращаясь к нему. Это-де “успокаивает” лектора, создает упрощение обстановки, и лекция будто бы выигрывает от этого приема. Я решительный противник этой выдумки. Она создается “страхом” лектора перед аудиторией и созданием выдуманной ситуации, не соответствующей действительности, Лектор должен понимать реальную обстановку и руководить ею. Ведь большинство глаз, если не все, смотрят именно на вас, вникают в ваши мысли, и вы должны чувствовать это, охватывать своим взором множество лиц, посылая именно свое слово.

Это ощущение трудно описать, применяя научную терминологию, но самочувствие лектора, не “боящегося” аудитории и множества ее глаз,— необходимое лекторское восприятие. В него входит и расположение лектора к аудитории, его доброжелательство, являющееся его творческим контактом с аудиторией.

Эта мера не может не быть замеченной всей аудиторией. Иначе она растеряет свои связи с лектором.

Длительный опыт незаметно выработал некие “правила” чтения лекций. Есть смысл дать краткий их перечень. Первое и главное: слово “лекция” происходит от латинского корня, означающего чтение, тем не менее лекцию обязательно надо, на мой взгляд, говорить, а не читать по записям. Она должна непосредственно адресоваться слушателям, лектор должен смотреть им в глаза, видеть их сразу всех. “Электротоки” бегут от лектора в аудиторию и вызывают ответные приливы. Определив тему лекции ясными и медленными словами, вы сообщаете далее аудитории кратчайший план дальнейшего слушания лекции, она делится на столько-то частей, подтем (не более трех-четырех). Слушателям будет проще и легче воспринимать, заранее зная краткий план изложения. Далее лектор сам проникается интересом к теме лекции. Ему, лектору, самому интересно слушать, замечать, как все получается, вести живой сюжет лекции, быть заинтересованным. Если лектору тема надоела и ему нет охоты сотый раз говорить одно и то же — беда лекции! Она должна быть всегда живой для лектора.

В годы войны огромный интерес вызывала военно-патриотическая тематика. Читались лекции и о знамени-

33


тых битвах в давние эпохи—Ледовом побоище, Куликовской битве, Бородинском сражении, и о великих полководцах — Суворове, Кутузове, и на обобщающие темы, например “Мужественный образ наших великих предков”. Привлекала большое внимание и лекция “Крах замыслов мирового господства в истории человечества”. Я часто ее читала.

День эвакуации был для меня неожиданным. Это было в октябре 1941 г. Утром пришел молодой человек и объявил, что я эвакуируюсь вместе с Московским университетом, где я работала, в г. Ташкент.

На вокзале была страшная давка. В вагон сесть казалось невозможным. Если бы не ловкий студент нашего факультета, который ухитрился забросить в вагон меня саму и все мои свертки, я не смогла бы уехать.

Ташкент нас встретил широким гостеприимством, как родных. Мы были к тому же одни из первых “гостей”, и жители со щедростью делились с нами всем. Обширное красивое здание на Пушкинской улице — балетная школа — Институт имени Тамары Ханум — было отдано нам под жилье. Экономя электроэнергию, руководители города запрещали жителям Ташкента пользоваться электронагревательными приборами и разрешали это делать нам — своим гостям. Кормили нас превосходно в местном Доме ученых, а затем в обычной столовой. Скоро в Ташкент стали приезжать ученые из Ленинграда, Киева и других городов. Ташкент стали называть “советскими Афинами” — в Афинах в древние века было объединено, как известно, множество лучших ученых Греции.

Все жители города получили приказ выделять еще и еще свою площадь “беженцам”. Я вспоминаю разговор двух кинодеятелей еще по пути в Ташкент, в поезде. Один из них, крупный кинодеятель, чуть ли не со слезами говорил другому: “Не хочу быть беженцем”... “Так ты же не "беженец",— успокаивал его приятель.— Ты почетный эвак”. Некоторое время это выражение держалось в речи. Завязалась масса знакомств и дружба между “почетными эваками” и местным узбекским населением. Среди “эваков” был и Корней Чуковский с семьей, он славился своим остроумием.

Узбекский союз писателей принял писателей и поэтов в свой состав. Я тоже вошла в состав членов Союза. С нами делили поэты и писатели и свой военный паек.

Дом писателей был выделен под общежитие россий-

34


ских писателей. Во дворах узбекских домов готовили на жаровнях-мангалах обед. Знаменитая поэтесса Анна Ахматова, приехавшая с другими писателями, писала:

 

Мангалочий дворик,

Как дымный гарем

И как твой тополь высок!

Шахерезада

Идет из сада,

Так вот ты какой,

Восток...

Не будь эвакуации и не встретились бы многие люди. Все трудились, писали, читали лекции. Многие произведения отмечены датами эвакуации и словом “Ташкент”. Так впервые публиковались найденные и запечатленные Корнеем Чуковским слова из песни, сочиненной безвестным мальчиком, “Пусть всегда будет солнце...”. Она стала позже одной из любимейших песен всех народов нашей страны. Многие стали изучать узбекский язык. Составился кружок. Я тоже примкнула к одному из таких кружков. Много было всяких историй, происшедших со мной в эвакуации. Вспомню одну из них.

Под праздник Нового года для детей воинов была устроена елка. Правдоподобный дед Мороз придумал много разных затей, в том числе такой номер: дед Мороз разговаривает с профессором на разные темы, получая от профессора разнообразные веселые ответы. Профессором была избрана я, тогда уже обладавшая этим званием. Все было хорошо и весело разработано. Дед Мороз уже готов, ждет меня на сцене. Я выхожу, чтобы поздороваться с ним, и вдруг... весь наш замысел до конца разрушается: звонкий ребячий голосок обиженно кричит из зала: “Да какой же это профессор?.. Это же тетя!..” Так все наши хитрости и придумки потерпели неудачу. Но все же номер с соответствующими шутками был выполнен.

Историки Москвы трудились вместе с узбекскими учеными над вузовским учебником “История Узбекистана”. Мне довелось написать для него главу о массовом противоцаристском движении узбеков в конце XIX в. Там же, в Ташкенте, в одной из маленьких комнаток общежития института имени Тамары Ханум я начала писать книгу “Грибоедов и декабристы”. Отдельные главы из нее были прочитаны на научных заседаниях Института истории.

35


Жадно ловили мы все вести с фронта. Около радиорепродуктора толпились московские, ленинградские, киевские ученые.

В Ташкенте в 1942 г. ко мне обратился секретарь А. М. Горького А. Серебров, готовивший к печати сборник рассказов о героях войны. Мне предложили записать рассказ командира танка Т. М. Шашло, который совершил героический подвиг. Раненый, с ожогами, он продолжал вести неравный бой с врагами и вышел из горящего танка последним. Герой остался жить, хотя получил тяжелые ожоги. Т. М. Шашло описал мне состояние свое — уже на волосок от смерти. Спасены были другие, следовавшие его приказу покинуть горящий танк. А у него сил больше не было. И вот он отдал себе самоприказ, только два слова: “Не умирай—живи!” И приказ сам же выполнил. Меня поразило это. Эти слова я хотела сделать названием очерка. Но редакции они не понравились. Слишком драматично, сказал Серебров на мои просьбы и заменил мое заглавие чуть ли не шутливыми словами “Умереть успеешь”. Увы, оно так и осталось в книге-сборнике “В боях за Родину” 2. Но герою моему тогда было не до названия, а мне жаль его до сих пор.

Осенью 1942 г. у меня от множества лекций внезапно пропал голос. В то же время руководство Среднеазиатского военного округа (САВО) обратилось ко мне с просьбой прочесть для всего гарнизона г. Ташкента праздничный доклад. Я в ужасе отвечала, что осталось всего 3—4 дня, а у меня нет голоса, смогу ли я, конечно, буду лечиться, но с уверенностью не могу обещать.

Полный отдых, строгий режим и куча лекарств сделали свое дело, и к утру Октябрьского праздника я оказалась уже в форме — голос звучал, помог и хороший микрофон. Праздничный доклад был прочитан в театре г. Ташкента и дошел до слушателей. Помню, я нашла там новую форму связи со слушателями. Говоря о завоеваниях Октября, я вспомнила жизнь многих районов страны и, как бы обращаясь к собеседнику, спрашивала:

“Вот вы, товарищ майор, товарищ полковник, помните, как...”. “Вот вы, товарищ капитан, наверное, вспомнили, как...”.

Майоров, полковников и капитанов было много,


2 Нечкина М. В. Умереть успеешь.— В кн.: В боях за Родину. Ташкент, 1942.

36


и вспоминал каждый что-то свое и сделанное им ранее для Родины. На следующий день доклад напечатали в местной

газете 3.

Всего за войну я прочла около 500 лекций, сюда входят и московские, до и после эвакуации, и ташкентские лекции.

Лекция рождает книгу, а, появившись в свет, книга рождает новую лекцию. Таким образом идет непрерывная “цепная” реакция расширения работы лектора. Поэтому, переходя от устных лекций к написанным во время войны брошюрам, статьям, книжкам, я не чувствовала разрыва в изложении своих воспоминаний о лекциях на войне. Это лишь продолжение темы. Буду придерживаться хронологического порядка.

Самым ранним звонком из издательства, предложившего мне написать книжку для воинов, был звонок в августе 1941 г.

Традиции всенародного ополчения были одной из самых актуальных тем. Партизанская война — также. Тут были примеры действий, западавшие в душу. Этим двум темам отвечают две первые мои статьи, написанные в июле и сентябре 1941 г.4

 

К этому же кругу относится статья, а затем и книга о герое 1812 г. Денисе Давыдове, одном из крупных организаторов народного ополчения5. Партизанской войне 1812 г. и народному ополчению посвящен ряд статей, вышедших в 1941—1943 гг.6

 

Знаменитая Отечественная война 1812 г. давала лектору множество тем. Были специальные лекции о Бородинском сражении. Всегда подробно раскрывался вопрос: в какой обстановке Кутузов произнес свои слова “приказываю отступать”. Работа над этой тематикой породила и специальную научную разработку “Стратегическое и тактическое значение Бородинского сражения”. Этот на-


3 Отстоим завоевания Великого Октября! Выступление профессора МГУ д.и.н. М. В. Нечкиной на вечере-встрече начсостава Ташкентского гарнизона с деятелями науки и искусства.— Фрунзовец, 1942, 5 нояб.

4 Нечкина М. В. Бессмертные традиции всенародного ополчения.— Коме. правда, 1941, 11 июля; Она же. Непобедимая сила народная.— Правда Востока, 1941, 2 сент.

5 Нечкина М. В. Денис Давыдов.—Агитатор и пропагандист Красной Армии, 1941, № 13, с. 21—29; Она же. Денис Давыдов. М., 1941.

6 Нечкина М. В. Всенародное партизанское движение — одно из важнейших условий нашей победы.— Фрунзовец, 1942, 18 дек.;

Она же. Партизанская война в 1812 году.— Пропагандист, 1943, № 14, с. 19-21.

37


учный доклад был прочитан на научной сессии Института истории АН СССР и опубликован в “Историческом журнале” (1943, № 1). В обсуждении доклада принимали участие и военные, вопрос их очень интересовал. Еще до выхода моей книги, посвященной М. И. Кутузову 7, мною было опубликовано несколько статей, посвященных великому русскому полководцу. Вышла статья на узбекском языке, затем по-русски эта же статья была повторена в “Правде Востока”. Тема была подсказана лекционной работой. Облик Кутузова, его талант полководца, тесная связь с солдатами — все привлекало внимание 8.

Период эвакуации близился к концу. Уже говорили о возвращении домой из гостеприимного Ташкента, с которым так крепко была связана наша жизнь. Начинали готовиться к отъезду и мы. И как раз в это время в лекционной работе выросла передо мной новая задача: Главное политическое управление посылало меня в Иран читать лекции нашим войскам, тогда там расквартированным 9. Приезд лектора “из России” давал возможность побеседовать на близкие темы, вспомнить историю наших вооруженных сил, жизнь и деятельность полководцев, боевые подвиги Советской Армии.

Все это было для меня волнующей неожиданностью. Пришлось спешно готовить нужный лекционный материал, продумывать связь лекций, выделить самые интересные темы. Любопытно было увидеть и новую страну, где я еще не бывала. Жители Ирана отнеслись к нам хорошо. Хотелось и невоенным послушать московского лектора. Тегеранское радио заранее попросило наше начальство о лекции по радио на какую-нибудь русскую историческую тему. Я выбрала “Жизнь и деятельность Кутузова”. Тему утвердили. Так как иранского языка я не знала, попросили прочесть лекцию на французском языке — иранская интеллигенция называла его своим вторым родным языком, хорошо им владела. Поскольку всюду было военное положение, пришлось изменить и внешний облик: штатских в Иран не пускали. Я получи-


7 Нечкина М.В. М.И.Кутузов. М., 1944. 90 с.

8 Нечкина М. В. Михаил Кутузов.— Кизил Узбекистон, 1942, 1 марта; Она же. Михаил Кутузов.— Правда Востока, 1942, 16 авг.; Она же. М. И. Кутузов.— Правда Востока, 1943, 2 авг.

9 В связи с подготовкой гитлеровской Германией удара против СССР с территории Ирана туда по coгласованному решению правительств Советского Союза и Великобритании были 25 августа 1941 г. введены советские и английские войска.

38


ла на время военное обмундирование и, к великому своему удивлению, условное воинское звание. Я ехала в Иран в чине... полковника. С удивлением спрашивая, почему чин так высок, получила ответ: вы — доктор наук, а доктор наук в войсках приравнен к этому чину. “Не беспокойтесь, никаких дел полковника вам выполнять не придется, командовать полком вы не будете,— шутили товарищи,— но одному должны выучиться: отдавать честь при военных приветствиях”. Этому я выучилась довольно скоро, и далее жизнь полковника влилась в жизнь лектора. Об одном жалею — не сфотографировалась в форме.

Меня сопровождали два молодых офицера и военный водитель данной в наше распоряжение машины, на ней мы и передвигались по стране. Ехали мы в Иран из Ашхабада, границу переезжали вечером. Тут была первая встреча с пограничниками, и мне впервые пришлось отдавать воинскую честь. “Хорошо ли отдала?” — спросила я, волнуясь, своих сопровождающих. Сказали, что хорошо.

Город Гарган был первой нашей остановкой. Приняли пас прекрасно. Лекционная работа должна была вестись лишь в столице — в Тегеране и вокруг него в наших воинских частях. Из Гаргана двинулись к югу. Мысли о Грибоедове овладели мной (я в это время уже работала над книгой “Грибоедов и декабристы”), и многое стало возникать в памяти.

В Тегеране мы направились прямо к дворцу шаха. Штаб советских войск находился в офицерских казармах шахского дворца — они тянулись через огромный двор длинной полосой невысоких сомкнутых строений, а вдоль них шла широкая лента дворцового розария. Прекрасны огромные розы — я редко видела такие большие. Внутреннее убранство комнат было крайне скромным. Меня поселили в маленькой офицерской комнате.

Случалось ли вам начинать лекцию перед аудиторией в 4 часа утра? Мне случалось. В Иране.

Лекции читались так рано, потому что под палящими лучами солнечного иранского дня на открытом воздухе читать невозможно. А рано, на рассвете начинающегося дня, хорошо, прохладно и читать можно. За городом, в лесу на большой поляне рыли углубленный амфитеатр. Широкими, удобными “подковами” вырезанные земляные скамьи вмещали сотни слушателей. Огромное безоблачное небо над головой, утренняя прохлада,

39


восходящее солнце. Поспеть к такой лекции нелегко — приходилось вставать в половине третьего ночи, спешно собираться и ехать за город. Посредине “амфитеатра” — радиоусилитель и место лектора.

Для Ирана утвержден был прежний план лекций. Прочла я в Тегеране и запланированную лекцию для иранской интеллигенции.

Вернулась я из Ирана, когда наши все только что выехали в Москву, Ленинград, Киев. Период эвакуации кончился. С фронта шли хорошие вести. Я быстро собралась и должна была ехать в Москву одна. Хорошие, крепкие нити большой работы и дружбы связывали меня с Ташкентом. В чем-то чувствовалась горечь расставания. Хотелось проститься с воинами, перед которыми выступала, а как, я не знала. Вдруг помог случай. Уже почти все сложив, я пробегала по главной улице домой и вдруг услышала знакомые звуки солдатского строя — большая, построенная в колонны воинская часть шла, заняв собой всю середину. Это, скорее всего, воины возвращались с учения, усталые. Некоторые из первых рядов заметили меня, пережидавшую войска у переулка, узнали и произнесли вслух мою фамилию. Сразу голоса из следующих рядов подхватили ее, знакомую им, и вдруг вся большая колонна повернула в мою сторону головы и посмотрела на меня. Это было все, но это была самая лучшая, самая высокая из наград. Скрывая слезы, я переждала проходившие ряды воинов и перебежала улицу, когда минул последний ряд. Этого я никогда не забуду.

Была еще одна сфера работы, которой надо было помочь уже по роду своей деятельности в мирное время. Это была школа. Вспоминая свой давний опыт преподавательской работы, я написала небольшую книжку в помощь преподавателям школы в связи с Великой Отечественной войной — она вышла в 1942 г.10.

 

Приняла участие я и в коллективной работе для узбекских учителей, посвященной преподаванию истории в условиях войны11.

Вернувшись в Москву, я продолжала чтение лекций. В университете, где я возобновила свою преподаватель-

_________________

10 Нечкина М. В. Преподавание истории в условиях Великой отечественной войны. М., 1942.

11 Нечкина М. В. Преподавание истории в условиях Великой отечественной войны: Метод, пособие для учителей УзССР. Ташкент, 1943.

40


скую работу, к удовлетворению студентов прочла лекцию о студентах Московского университета, которые приняли участие в войне с Наполеоном 1812 г.12

Пришлось писать и о тяжелых утратах. Погибших в войну было много. Среди них Лиза Шамшикова, моя ученица, погибшая от страшных ожогов. Студенческая газета опубликовала мой некролог об этой студентке13.

* * *

“Лекция на войне”... Да, она тоже воевала. Пусть своеобразен и мал этот вклад и в тяжелые дни отступления, и в трудные, но радостные дни наступления, приближавшего Победу. Может быть, и мы причастны к строке замечательной и любимой песни, посвященной Победе: “Этот день мы приближали как могли”.


12 Мужественный образ наших великих предков.— Комс. правда, 1944, 26 марта.

13 НечкинаМ. В. Интерес к великому прошлому: (О студентке МГУ Л. Шамшиковой).— Московский университет, 1944, 16 июня.

41


 

Л. Н. ПУШКАРЕВ

Доктор исторических наук

 

МОЙ ПЕРВЫЙ БОЙ

В РЯДАХ

3-й МОСКОВСКОЙ

КОММУНИСТИЧЕСКОЙ

ДИВИЗИИ.

В битве под Москвой наряду с кадровыми войсками большую роль сыграли дивизии народного ополчения. Их формирование проходило в обстановке высокого патриотического подъема. Под руководством городской партийной и комсомольской организаций рабочие и студенты, инженеры и учителя, медики и артисты добровольно, выполняя свой гражданский долг, поднялись на защиту родной столицы. Ополченческие дивизии заняли оборонительные позиции, чтобы прикрыть ближние подступы к Москве и в случае необходимости быть готовым к боям в городе. В 3-й Московской Коммунистической стрелковой дивизии (командир — полковник Н. П. Анисимов, комиссар — полковой комиссар А. П. Лазарев, а до него — батальонный комиссар К. А. Бирюков) было почти 10 тыс. добровольцев 1. В ряду тех источников, на которых основываются историки битвы под Москвой, находятся не только архивные документы и материалы, являющиеся, конечно, основной базой исследования, но также и мемуары участников событий 2. К ним относятся и данные воспоминания о добровольцах


1 На 30 октября 1941 г. в 3-й МКСД насчитывалось 9753 человека. См.: Москва — фронту: Сб. документов и материалов. М., 1966,с. 138.

2 См., напр.: О друзьях-товарищах: Сб.. воспоминаний бойцов и командиров 3-й Московской Коммунистической дивизии. М., 1975.

42


3-й Московской Коммунистической дивизии, пришедших в нее из Московского государственного педагогического института им. К. Либкнехта.

Помню, как в июне шли экзамены на третьем курсе филологического факультета МГПИ им. К. Либкнехта. В воскресенье 22 июня 1941 г. мы, студенты, уже в 9 часов утра сидели в общем зале библиотеки им. В. И. Ленина, в старом здании. У меня, как и у всех постоянных посетителей, было излюбленное место возле одной из старинных фарфоровых ваз, украшавших зал. Было тихо, слышался лишь равномерный шум перевертываемых страниц да поскрипывание стульев... Но после 12 часов дня зал неожиданно начал пустеть и мы услыхали страшное слово: “Война!..”

Растерянные, не знающие, что делать, куда идти, мы вышли на Моховую. Улица была пустынна. Яркое солнце не радовало, в груди затаился холодок тревоги. На все наши звонки райком ВЛКСМ и райвоенкомат, узнав, что звонят студенты, отвечали одно: “Ждите!” Мы пошли в наше общежитие — оно размещалось тогда на Госпитальной улице, напротив здания госпиталя, построенного еще при Петре Первом, где и по сей день видна надпись по фронтону: “Военная гошпиталь”.

На следующий день мы с утра были в институте и здесь узнали, что надо прежде всего сдать оставшиеся два экзамена. А когда их сдали, из студентов были сформированы отряды, направленные на строительство противотанковых сооружений в Смоленскую область.

3 июля 1941 г. наш эшелон стоял на станции Сухиничи. Здесь мы выслушали речь И. В. Сталина и поняли, что для страны военная дорога лишь начинается.

Мы рвались в бой. Многие — и я в том числе — подавали заявления с просьбой направить на фронт. Я особенно надеялся на свои права шофера-любителя. Но нас послали на строительство противотанкового рва. Не буду писать о том, как мы, бывшие студенты, вместе с другими гражданами, имея в руках лишь лопаты, ломы и носилки, отрыли длинный противотанковый ров шириной 7 м и глубиной 3,5 м. Нас бомбили, обстреливали с самолетов. Были и жертвы. Из-под Смоленска землекопов и строителей для выполнения оборонных работ направили на Украину.

В сентябре 1941 г. студентов старших курсов отозвали в Москву для завершения учебы в институте. Нам читали ускоренные обзорные лекции. Учеба в голову не

43


шла. Все мысли были там, на фронте, и голос Левитана, сообщавший, что сдан очередной город, напоминал о том, где наше истинное место.

В тревожные дни октября 1941 г., когда враг стоял у ворот Москвы, было принято решение эвакуировать институт вместе с преподавателями и студентами в г. Ойрот-Тура (ныне — Горно-Алтайск). Нам говорили, что необходимо закончить курс, сдать экзамены и получить диплом, что на наше образование страна затратила много средств. Все это было правильно. Но коммунисты и комсомольцы института добились, чтобы часть студентов была зачислена в добровольческие коммунистические батальоны.

Из студентов филологического факультета нашего вуза3 был создан взвод (42 человека, из них 5 девушек). 16 октября 1941 г. в здании школы на Б. Почтовой улице начал формироваться 3-й Коммунистический батальон Бауманского района столицы. Позднее мы вошли в состав 1-го стрелкового полка 3-й Московской Коммунистической дивизии и были передислоцированы в район Никольской больницы на Ленинградском шоссе. В пешем строю прошли мы через всю Москву — от Разгуляя до конца Ленинградского шоссе, до моста через канал Москва—Волга. Здесь тогда проходила граница столицы. Дальше шли поля подмосковного колхоза, вдалеке виднелся мост шоссейной дороги через канал и железнодорожный мост Октябрьской железной дороги, которые мы должны были охранять. Железнодорожный мост стоит и поныне, а шоссейный давно уже разобран, на его месте построен новый мост, являющийся как бы продолжением обновленного Ленинградского шоссе.

Там, где сейчас стоит популярный в столице универсам “Ленинградский”, где выстроились многоэтажные дома, в 1941 г. стояли крестьянские избы, виднелись поля да огороды. Это и была наша боевая позиция. Впереди находились части действующей армии в районе Левобережной и Химок. Позади была Москва. Окопы опоясали берега канала Москва—Волга. Я был зачислен сначала во взвод связи, а затем был назначен связным при командире батальона Паппеле. Это был латыш, умный, требовательный командир, суровый и строгий. И хотя он


3 Об активном участии МГПИ им. К. Либкнехта в формировании Коммунистического батальона см.: Альте Л. Рабочие батальоны советской столицы.— Ист. журн., 1942, № 6, с. 28.

44


был вдвое старше меня, первое время я очень уставал, сопровождая его в обходах наших позиций, но потом втянулся.

В первый месяц службы в батальоне связи, когда мои обязанности заключались в дежурстве у телефона, у меня оставалось много свободного времени, которое я использовал для подготовки к экзаменам. Получив увольнение, я сдал досрочно экзамены за 4-й курс института и получил диплом об окончании вуза без сдачи госэкзаменов. Мне было присвоено звание учителя средней школы.

Не буду писать о жизни фронтовой Москвы — об этом написано много. Хотелось бы только заметить, что наша часть была последним заслоном перед теми частями противника, которые ближе всего прорвались к Москве как раз на нашем направлении, по Ленинградскому шоссе. На месте этого рубежа сейчас стоит памятный знак в виде бетонных ежей, напоминающих те, что стояли здесь на танкоопасных направлениях. Штаб дивизии располагался в доме у завода им. Войкова, там, где сейчас находится станция метро “Войковская”. Весь этот район был объявлен прифронтовым: проверялись пропуска, ходили патрули — прямо у моста через железную дорогу. Сейчас этот мост украшают фигуры воинов-добровольцев, вставших на защиту столицы.

Первые месяцы прошли в боевой учебе, но учебные стрельбы вскоре сменились боевыми. В середине ноября мы вели разведку боем около Солнечногорска. Был в нашем батальоне и взвод с собаками, натренированными на уничтожение танков. К спине собаки прикрепляли противотанковую мину со штыревым взрывателем. При приближении танка собаку выпускали, и она бросалась к нему, пробегала между гусеницами, штырь соприкасался с дном танка, и мина срабатывала. Но основным противотанковым оружием у нас были бутылки с горючей смесью. Московские пионеры организовали сбор старых бутылок и сдавали их на особые пункты. Затем их заполняли горючей смесью, тщательно закупоривали и отсылали в воинские части. Каких только бутылок тут не было! К нам часто приезжали шефы—работницы московских предприятий. Все они работали в эти дни на оборону. На митингах они призывали воинов отстоять Москву, не отступать ни шагу, стоять насмерть.

В декабре началось контрнаступление советских войск под Москвой. Наша дивизия в конце января 1942 г. влилась в состав кадровых войск и получила наименова-

45


ние 130-й стрелковой дивизии. Вначале мы непосредственного столкновения с противником не имели, но нам пришлось пережить многочисленные бомбежки. Про первый же свой бой я хочу рассказать подробнее.

Наша дивизия 16 февраля 1942 г. была доставлена к линии фронта под г. Осташков. Выгрузившись из вагонов эшелона на станциях Черный Дор и Горовастица, мы пешим ходом через три дня вышли на исходные позиции. Проходили через сожженные села и деревни, разрушенные города, шли мимо разбитых вражеских орудий, исковерканных танков, мимо трупов захватчиков в мышино-серых шинелях. Стояли жестокие морозы зимы 1941/42 г. Какой глубокий снег был в ту зиму! Жители окрестных деревень помогали расчищать главные дороги, по которым двигалась боевая техника, а люди обычно шагали рядом по узкой тропинке, протоптанной в глубоком снегу. Самолеты противника контролировали основные дороги, поэтому часто приходилось искать обходные тропинки через леса.

Наконец, наш батальон сосредоточился в небольшом лесу в районе деревень Павлове и Сидорове. Командир полка А. X. Кузнецов объявил, что ночью предстоит атака. За день до этого перед бойцами выступал комиссар полка В. В. Репнин. Прошли собрания по подразделениям. Все были собранны, серьезны, ведь впереди — первый бой. Старшина раздал нам патроны. Я был вооружен самозарядной винтовкой Токарева (СВТ). Под вечер развели костры, погрелись, получили от медсестры индивидуальные пакеты. Томительным было ожидание условленного сигнала к выступлению — двух зеленых ракет. Он задерживался: командование полка выслало дополнительную разведку. Наконец, разведчики вернулись и сообщили, что скрытые подходы к передовой разведаны. Сигнал — и батальон пошел узкой лесной тропинкой; в темноте солдаты натыкались на сучья, проваливались по пояс в сухой, морозный, сыпучий снег.

Было еще далеко до рассвета 21 февраля, когда мы вышли из леса. Перед нами большое поле. На повороте дороги лежит труп красноармейца в обгоревшей телогрейке. Левая нога у него подвернута, а руки вытянуты вперед, вдоль тропки. Было такое впечатление, будто он показывал нам дорогу вперед, на Запад.

Ночной бой начался внезапно. Как описать взрывы и выстрелы, мертвенный блеск осветительных ракет, траектории трассирующих пуль, громкие голоса командиров,

46


стоны раненых, рев боевых машин, завывание мин? Ночной бой, когда необстрелянный воин точно не знает, где свои, а где чужие, когда чужая речь вдруг зазвучит совсем рядом, а своя послышится вдалеке, и ты не знаешь, где он, передовой рубеж, который должен быть взят, и кто ползет в темноте к тебе по снегу — друг или враг... Ночной бой, когда надо особенно отчетливо знать свою задачу, когда командиру трудно направлять и контролировать действия отдельных бойцов, когда все зависит от выдержки, мастерства и отваги. Наш первый бой был ночным.

В первые мгновения у меня была растерянность, острое ощущение непривычной обстановки. Вели себя по-разному. Кто-то упорно полз по-пластунски вперед, не обращая внимания на разрывы снарядов и посвист пуль. Другой выбирал мгновенья затишья и перебежками преодолевал то же расстояние. Третий зарывался в снег чуть ли не с головой. В этом бою я вначале сопровождал комбата и делал все то, что и он: падал вместе с ним, полз за ним вслед. Мне некогда было задуматься над своим поведением, над тем, что и как должен был я делать.

Стало светать. Впереди показалась деревня Великуши, большое поле перед ней, покрытое воронками, а рядом с полем лес, из которого ползком, перебежками, а то и в полный рост шли наши бойцы. Из деревни в лес через поле шла широкая дорога, примерно посредине поляны ее пересекала другая, шедшая вдоль фронта, более узкая. У перекрестка зияла большая воронка от снаряда.

— У тебя СВТ, Пушкарев,— сказал мне комбат.— Ползи в эту воронку и стреляй в каждого, кто будет идти из деревни. Я буду сзади тебя, на дороге. Смотри!— и он показал мне на темные фигурки, сгрудившиеся на околице. Это были фашисты.

Я благополучно добрался до воронки. Она была глубокой, почти во весь мой небольшой рост, поэтому мне и не пришлось окапываться. Разбросал лишь глыбы снега по краям воронки, мешавшие обзору, взвел курок и стал ждать. Мороз стоял под 30 градусов, было тихо. Первое время я не чувствовал холода, но потом неподвижное стояние в воронке дало себя знать: замерзли пальцы ног и рук, пощипывало нос и щеки, заиндевели ресницы, даже видеть стал плохо.

Бой то разгорался, то стихал. Слышались отдельные выстрелы. Сигнальные цветные ракеты вспыхивали то у противника в деревне, то у нас в лесу, но у меня как-то

47


выскочило из головы все, что нам говорили об условных обозначениях ракет, да и не старался я припомнить это. Чтобы хотя бы немного согреться, нужно было подвигаться. Я положил винтовку на бруствер и стал приседать, разводя руки и скрещивая их перед собой. Среди бойцов этот способ назывался “загребать тепло”. Сделав десятка полтора таких приседаний, я почувствовал, что начинаю приходить в себя, и осторожно выглянул поверх бруствера, где лежала моя винтовка. Прямо по дороге, ведущей из деревни в лес, ползли один за другим вражеские солдаты. Они были от меня метрах в 50. На них были плащ-палатки, выкрашенные в серовато-белый цвет, но темные каски отчетливо выделялись на белом снегу.

Я тщательно прицелился и выстрелил. Ползший первым фашист конвульсивно дернулся и замер. Застыла и вся цепочка. Я выстрелил снова. Второй гитлеровец остался лежать на дороге, остальные отползли назад и спрятались за поворотом.

И вдруг мне стало жарко. Только что я замерзал, а тут кровь запульсировала во всем теле, я даже расстегнул ворот, захватил горсть снега и жадно съел его. Потом одна за другой промелькнули две, нет, три немецкие гранаты на длинных ручках и разорвались: две в воздухе, одна на дороге. Осколки прожужжали где-то сверху, и лишь деревянная ручка одной из гранат воткнулась в снежный бруствер у моей воронки. “Ну, началось!” — подумал я. Издали застучал дробно вражеский пулемет, пули пронизывали глыбы снега и пролетали над головой. Осторожно выглянув, я тщательно установил винтовку. Фашисты вновь поползли по дороге, я стал стрелять, как только они достигли прежнего рубежа.

— Это ты здесь? — вдруг услышал я голос за спиной. Это был боец из взвода разведки. Его прислал комбат с патронами для меня и приказом во что бы то ни стало удерживать позицию.— Скоро наши пойдут в атаку, так что держись! — поддержал он меня и пополз обратно. Видимо, его заметил противник, открыл огонь — и разведчик не дополз до леса, остался лежать на снегу.

Фашисты решили, что я уполз из воронки. Дав несколько автоматных очередей, они вновь поползли вперед, толкая перед собой пушку и прячась за ее щитком. В морозном воздухе хорошо было слышно повизгивание колес на оси. Как только пушка приблизилась к пристрелянному мною рубежу, я опять стал стрелять. Вскрик,

48


стон. Пушка остановилась. Но гитлеровцы не отступили. Они перевели ствол пушки в горизонтальное положение. Догадываясь, что мне угрожает, я опустился на дно воронки. Над моей головой пронеслось три снаряда, я был засыпан снегом, оглушен, но не пострадал. Лишь сердце бешено колотилось в груди и нестерпимо хотелось пить.

Выглянул из своего убежища. Пушка медленно двигалась прямо ко мне. Я снова начал стрелять.

— Пушкарев, ты жив? — послышался сзади голос комбата.— Жив. Патроны кончаются! — крикнул я в ответ.— Держись, пришлем! Но тут заговорили немецкие пулеметы и минометы, все поле перед лесом покрылось черным дымом. Мины рвались в шахматном порядке, все время приближаясь ко мне. Я вновь спустился на дно воронки и зачем-то прикрыл лицо руками. Одна из мин разорвалась совсем близко, но я уцелел.

Наступила передышка. Снова выглянул из воронки и, заметив движение около пушки, вновь открыл огонь. В это время раздался взрыв нашего снаряда, и вражеская пушка, подпрыгнув, врезалась в снежный сугроб. А минометный обстрел все продолжался, и одна из мин разорвалась совсем близко от меня. Осколок поранил мне левое плечо, прошил насквозь мягкие ткани, но не затронул кость. Другой же попал мне в голову, но меня спасла каска. Осколок, пробив каску и шапку, по касательной рассек мне кожу на голове, ударил в височную кость, но, потеряв убойную силу, не пробил череп, а лишь сильно контузил. На какое-то время я потерял сознание.

Очнулся от громкого крика “Ура!”. Мимо меня бежали красноармейцы с винтовками наперевес. Санитарка Ира Гезбург, отличница филфака нашего института, спрыгнула ко мне в воронку. “Левка, ты жив, Левка?” — повторяла она, вытаскивая перевязочный пакет. Забинтовала мне плечо и голову, надела на меня свою шапку (моя была разодрана осколком) и повела осторожно в тыл, поддерживая правой рукой, а в левой неся мою винтовку. Вскоре нас встретили санитары. Она передала им меня, погладила на прощанье по щеке, крикнула: “Живи долго!”— и побежала за бойцами. Через час она была убита.

Меня отвели в лес на перевязочный пункт. Увидев, что я ранен в голову, заикаюсь и непроизвольно подергиваюсь, врач не стал менять повязку, а приказал отправить в тыл с первой же партией. Начали поступать дру-

49


гие раненые. От них я узнал, что из своего СВТ я уничтожил несколько гитлеровцев, что против нас действовала свежая немецкая дивизия, прибывшая из-под Кёльна. Результатом этого боя было то, что наш полк освободил деревни Павлове и Великуши.

Больше ничего я не успел узнать. Коротким был мой первый бой. Прибыла санитарная машина, раненых — и меня в том числе — погрузили и отправили прямо в г. Осташков, который я видел только из машины. Единственное, что запомнилось,— он был сильно разрушен. В Осташкове нас быстро осмотрели, проверили, кто нуждается в перевязке. Кровотечение у меня остановилось, но в голове был шум, речь оставалась несвязной и замедленной, тряслись руки, подергивалась голова. Нас погрузили в железнодорожный эшелон. Это были обычные теплушки с железной печкой посредине и с трехъярусными нарами. Я попал во второй ярус. Надо мной лежал матрос, раненный в ногу, рядом — пехотинцы, один с раной в животе, а другой — в груди. На крышах вагонов были выписаны кресты, такие же кресты были и на дверях вагонов с обеих сторон. Вскоре поезд тронулся, и под мерный стук колес я заснул.

Проснулся от грохота, визга тормозов и внезапной остановки поезда. Нас бомбили. Красные кресты не остановили фашистских летчиков. Первой бомбой был разбит паровоз. Затем летчик прошелся вдоль всего состава, обстреливая вагоны из крупнокалиберного пулемета. Одна из пуль, пробив крышу нашего вагона, попала в живот лежавшего наверху матроса и прошила его насквозь, пробила нары и застряла у меня между ног в доске нар. Я был дополнительно ранен в левую ногу, кость, правда, не была повреждена, но, помимо ранения, я получил еще и ожог.

Пока стащили с рельсов разбитый паровоз, восстановили путь, подогнали новый паровоз, прошло довольно много времени. Поздно ночью поезд пришел в Москву на Ленинградский вокзал. Раненых перенесли в специальные трамваи на Комсомольской площади. Полчаса спустя вагон тронулся, а еще немного погодя нас доставили в больницу. Моя койка оказалась у окна, я лег на белоснежную подушку, закрыл глаза и крепко заснул.

Когда проснулся, было темно, горел ночник в углу у столика дежурной сестры. Усталая, она спала или дремала, положив голову на скрещенные на столе руки. Я поднял голову — еще пять коек было в палате, на всех

50


лежали раненные в голову. Вскоре вновь заснул — на этот раз до утра. Проснувшись, выглянул в окно — и что же там увидел? Передо мной находилось родное общежитие, я попал в ту самую “Военную гошпиталь”, которую так часто видел из окна моей комнаты!

Утром пришел врач, мне сняли повязки. Оказалось, что раны в плечо и ногу были легкими, неглубокими, Их обработали и заклеили особым клеем — коллодием. С головой было хуже. В рану попала вата из шапки, началось нагноение. Обрили меня наголо, вскрыли рану, обильно смазали ее какой-то остропахнущей мазью и вновь забинтовали. Так как я был из того поезда, что подвергся нападению фашистского летчика, то специальный офицер записал мой рассказ об этом нападении, дал его мне на подпись и сказал, что наши показания будут отправлены в Международный Красный Крест и Красный Полумесяц в знак протеста против нарушения международной конвенции.

Рана в голову беспокоила меня мало, но начались ночные кошмары. Просыпался от ужаса весь в поту. Милая черноглазая сестра украинка Маруся Пятихат успокаивает меня, поит чем-то, я засыпаю — и вновь кошмарные сны.

Со временем все прошло. Окончательно поправившегося, меня перевели в другой госпиталь.

Через месяц я оказался в 206-м запасном полку, а оттуда попал в новую часть— шофером в 5-й отдельный батальон химзащиты. В нем и прослужил почти до конца войны, участвовал в освобождении Белоруссии в 1944 г., прошел Польшу и Германию, был еще два раза ранен и контужен, но все ранения были легкие, свою часть я не покидал до лета 1945 г. Войну закончил под Штеттином в должности комсорга отдельной части. После войны наша часть была расформирована, а я сам в октябре 1945 г. демобилизовался. Во многих боях мне пришлось участвовать, но память о первом из них никогда не угаснет.

51

 


 

В. А. ДУНАЕВСКИЙ

Доктор исторических наук

О ТОМ,

ЧТО НЕЗАБЫВАЕМО

Прошло более сорока лет с того страшного, памятного для всех советских людей дня 22 июня 1941 г., начавшего отсчет четырех лет великих испытаний.

Сразу же после сообщения по радио Советского правительства о нападении на нашу страну фашистской Германии Московский университет забурлил. Несмотря на выходной день, в свою alma mater начали стекаться студенты, аспиранты, преподаватели, сотрудники. Комитет ВЛКСМ МГУ принял решение провести общеуниверситетское комсомольское собрание

По цепочке оповещаем друг друга. Собираемся на факультетах. Оттуда движемся в Коммунистическую аудиторию. На 23-е назначен общеуниверситетский комсомольский митинг. Комсомольская организация МГУ объявляет себя полностью мобилизованной “для выполнения любого задания партии и правительства”.

Формируются группы для рытья окопов на дальних подступах к Москве. Каждому хочется быстрее занять свое место в строю.

В первых числах июля 1941 г. в Москве началась массовая запись добровольцев. К 6 июля формирование 12 ополченческих дивизий, созданных порайонно, было завершено.

Наша дивизия - 8-я дивизия народного ополчения Краснопресненского района. Размещаемся по школам,

52


тогда окраинным в районе. Действует “профессиональный” отбор. Мы, историки, попадаем в артполк. В дальнейшем ему присваивается номер — 975-й. Получаем обмундирование. Не очень радуют обмотки. Слишком много времени уходит на их кручение. Но понемногу привыкаем. После недолгого пребывания в школах начинаем свой боевой путь.

Наша батарея получает 76-мм орудия. Начинаем осваивать материальную часть. Командир батареи у нас Тютюнник. Ему 19 лет Он только что окончил Сумское артиллерийское училище.

Отсутствие у него опыта чувствуется все время. Но мы прощаем. Парень он симпатичный. Значительно авторитетнее заместитель комбата лейтенант Горячев. Он пришел из запаса. Отслужил действительную. И жизнь знает достаточно. Подготовлен и профессионально отлично. Со всеми вопросами идем к нему Расчет наш дружный. Наводчик — маленький Саша Осповат, великолепно видевший цель и скоро научившийся точно ее поражать. Он окончил 5-й курс, любимый ученик Милицы Васильевны Нечкиной. Она до сих пор сетует о том, что затерялась его великолепная дипломная работа. Провильный — студент 3-го курса Михаил Семенов. Он старше всех нас. Физически очень силен. Пришел из рабфака. Уже имел семью. Я — заряжающий. Жаль, что подводят глаза, близорукость. Все мы стараемся добиться взаимозаменяемости. В бою без этого нельзя. Сначала проходим обучение в лагере. Живем в лесу.

Так в учебе проходят июль, август. Погода в середине сентября резко ухудшилась. Пошли частые дожди. Орудия застревали в грязи. Все время приходилось их тащить. 15 сентября оказалось особенно неудачным днем, разлучившим с друзьями, с большинством из них навсегда.

Откатившимся в жидкой хляби орудием я был сброшен в глубокий ров. Как впоследствии выяснилось — разрыв коленного мениска На две недели попал в госпиталь в г. Калинин Но на здоровье жаловаться тогда не приходилось. Уже 29 сентября с направлением в запасной артполк я прибыл в Москву.

То, что в полк я не поеду, решил еще в Калинине, но то, что, будучи два дня в Москве, женюсь, никак не предполагал. Так уж это получилось. Так уж это получилось 30 сентября, а на следующий день отправился вдогонку за своими на Смоленщину. Мог ли я посту-

53


пить иначе? Скорее всего, нет, хотя и тогда я понимал, что, имея в кармане направление в полк, ехать в сторону фронта сопряжено с немалым риском. Я не мог себе представить, что буду в запасном полку, в то время как мои друзья вступят в бой. Но кончилось все относительно благополучно, хотя при проверке документов я оказался в затруднительном положении. Началась бомбежка эшелона. Было это на ст. Издешково. Выбрался я из вагона и пошел искать свой 975-й. Однако до д. Уварово, где полк принял бой, добраться не удалось. Шел я через д. Кокушкино — местонахождение санчасти дивизии, а далее на юго-запад. Части дивизии, не свой артполк, а подразделения 1299-го стрелкового полка, обнаружил в районе д. Жигловки. С ними принимал участие в боях. Помню обращение к разрозненным частям полкового комиссара Н. Н. Абрамова, указавшего ближайшие задачи в борьбе с врагом. Была команда создавать небольшие группы и двигаться на восток.

Вскоре стало ясно, что немецкие части нас уже обошли. Нашему отряду, в котором оказались бойцы самых различных соединений, предстояло теперь вести бои в окружении. Возглавить отряд пришлось мне.

Вяземская операция, в которой участвовала и 8-я стрелковая (так она теперь называлась) дивизия Красной Пресни, “была одной из самых напряженных и тяжелых на дальних подступах к Москве”1. И 8-я была брошена в одно из самых уязвимых мест нашей обороны — в стык между войсками 24-й и 43-й армий.

Ополченцы, проявив героизм, до последнего патрона сражались с врагом. Части и отдельные отряды, оказавшиеся в окружении, с оружием в руках пробивались к линии фронта. Впоследствии выдающийся полководец Великой Отечественной войны Маршал Советского Союза Г. К. Жуков писал: “... благодаря упорству и стойкости, которые проявили наши войска, дравшиеся в окружении в районе Вязьмы, главные силы противника были задержаны в самые критические для нас дни”2.

8-я Краснопресненская понесла в этих боях тяжелые потери.

Линию фронта мы пересекали поодиночке, в крайнем случае по двое. Сам я перешел фронт вместе с молодым


1 Лукин М. В Вяземской операции.— Воен.-ист. журн., 1981с № 9, с. 30; Пошеманский К). М. Солдаты Красной Пресни. М., 1984.

2 Жуков Г. К. В битве за столицу.— Воен.-ист. журн., 1966, с. 55.

54


солдатом, которого звали Сергей. Ничего больше о нем память не сохранила. Переход был совершен, как это выяснилось, у ст. Кубинка (60 км от Москвы).

Из окружения я вышел “при полном боевом”, с комсомольским билетом и другими документами.

Вторично мне пришлось попасть на передовую в 1943 г. в период летне-осеннего наступления на Юго-Западном фронте и боев за Днепр.

А до этого (с начала 1943 г.) я был курсантом Тюменского военно-пехотного училища. Оно ускоренно готовило общевойсковых командиров. В Тюменском училище таких, как я, уже побывавших на фронте, было немного. Основную массу курсантов составляли 17—18-летние ребята, окончившие 10 или 9 классов. Было очень трудно. Напряженная учеба: изучение материальной части оружия, практические занятия, строевая, бег с полной выкладкой многие километры по пересеченной местности, когда гимнастерка становится каляной от пота и уже через несколько дней выцветает... Особенно нелегко было курсантам четвертого взвода нашей роты, по росту самым маленьким, но и они постепенно втягивались в общий ритм жизни и учебы. Все понимали: ждать долго не придется, нужны командные кадры. И в августе поступил приказ: весь курсантский состав училища еще до присвоения офицерских званий срочно отправить на фронт.

Вспомним, что именно летом 1943 г. немецко-фашистское командование, стремясь вернуть утерянную в зимней кампании 1942/43 г. инициативу, предприняло наступательную операцию под кодовым названием “Цитадель” в надежде разгромить войска Центрального и Воронежского фронтов, а затем выйти в тыл Юго-Западному фронту.

Но Красная Армия была готова встретить противника. После разгрома врага в Курской битве, уже в июле началось контрнаступление наших войск. Эшелон курсантов-тюменцев, как и эшелоны с тысячами курсантов других военных училищ, шел все дальше на запад. И вот Украина. Степь. И непрерывный марш, марш, марш. Теперь он всегда будет второй частью нашей фронтовой жизни. А скоро начнется и первая, главная — бой.

А еще до начала боев запомнилась песня, пропетая в одну из чудесных украинских ночей тюменскими курсантами. Одним уже бывалым солдатом-фронтовиком — он пел красивым, сочным басом — и другим — недавним

55


школьником, обладавшим удивительно чистым тенором. Исполнили они дуэтом песню “На рейде морском легла тишина, а морс окутал туман...”. И на всю жизнь врезались в память и эта песня, и черная ночь, и прекрасные голоса исполнителей.

Это были уже последние предфронтовые часы. В середине августа мы прибыли в Донбасс, за Изюм. Почти все курсанты попали в состав 12-й армии, которой командовал генерал-майор А. И. Данилов. Я оказался в составе 243-й стрелковой дивизии (906-й стрелковый полк, 3-й батальон). Когда вступили в бой, то несколько дней командовал взводом, а все остальное время пребывания на фронте был комсоргом батальона. Командовал им капитан Георгий Вашакидзе, инженер-строитель по специальности, с которым мы крепко сдружились за время боев, до того, как он был ранен, а мне предстояло вывести его с поля боя.

Когда по прошествии многих лет мысленно обращаешься ко времени своего вторичного пребывания на фронте, то в памяти возникает в первую очередь неудержимое движение вперед. Этот месяц (я был тяжело ранен 23 сентября) состоял только из двух частей: марша и боя.

Пехотное училище дало нам хорошую физическую подготовку. Мы могли идти многие часы подряд. Однако тогда усталость была такова, что не было человека, который не засыпал бы на ходу. Продолжаешь идти, но уже не в строю, а куда-то в сторону. Тогда сосед тебя будит, потом ты его, но все продолжаем идти вперед и только вперед.

И вот бой. Противник яростно сопротивляется, но уже ничто не может остановить наше движение. На открытой местности, в степи, а на Украине она превалирует, нелегко воевать, тем более пехоте. И здесь мне хотелось бы помянуть самыми теплыми словами вчерашних мальчишек-курсантов, сибиряков и уральцев, московских и ленинградских ребят, ребят из других городов, оказавшихся в эвакуации и призванных в армию в начале 1943 г. Все они воевали мужественно, достойно, как и подобало защитникам нашей Родины. И бились они до последнего патрона, и шли на танки с гранатой, и ценою жизни уничтожали вражеские огневые точки.

Прошло с тех пор уже более сорока лет, и отдельные эпизоды стерлись из нашей памяти, но многие она сохранила на всю жизнь. Незабываемо, как во время одно-

56


го из боев вражеский минометчик засек нас с капитаном Вашакидзе (мы были рядом) и стал вести прицельный огонь. Мины ложились за и перед нами. Хорошо, что на этот раз оказался неровный рельеф местности. Это, видимо, и спасло. Перебежками удалось выйти из-под обстрела.

Помню и курьезный случай. Двигались мы вперед очень быстро, хотя шли “на своих двоих”, а противник удирал на автомашинах. Кухни наши отставали. И однажды я решил: дай, думаю, запасусь впрок кашей. Так и сделал. Съел котелок каши, потом наполнил его второй порцией, положил котелок в вещмешок. Когда закончился очередной бой, я вещмешок снял, пошел помыться к ручью, недалеко протекавшему, а когда вернулся и хотел поесть, то оказалось, что в котелок угодили осколки мины, так что каша, хоть и стала несъедобной, но избавила меня от неприятных последствий.

Когда наша дивизия вступила в г. Краматорск, на всю жизнь запомнились лица встречавших нас женщин и детей. Истощенные, измученные, они светились такой радостью, с которой вряд ли что могло сравниться. Ко мне подошла старушка и протянула бутылку молока. “Пей, милый,— сказала она,— ничего больше у меня нет. И запомни, пожалуйста, что день освобождения нашего города— самый счастливый во всей нашей жизни”.

И мой последний бой. Донбасс освобожден. Фронт движется к Днепру. Наша армия идет к югу — на Запорожье. Впоследствии маршал В. И. Чуйков, принимавший участие в освобождении Запорожья, писал: “Отступая на правый берег Днепра, отводя свои войска на „Восточный вал", противник оставил на нескольких участках сильно укрепленные плацдармы, как опорные пункты для возможного контрнаступления, а также как оборонительные рубежи... Одним из таких плацдармов, причем наиболее мощным, был город Запорожье” 3,

Не случайно Гитлер придавал Запорожскому плацдарму, являвшемуся прикрытием для всей южной группы немецко-фашистских войск, особое значение и требовал отстаивать его до конца. С целью удержания плацдарма были возведены три оборонительных рубежа.

В боях за Запорожье нашему 906-му стрелковому полку пришлось наступать в районе д. Юльевка, расположен-


3 Чуйков В. И. Ночной штурм.— В кн.: У стен Запорожья. Днепропетровск, 1975, с. 25—

57


ной километрах в семи от Запорожья. Памятен бой у находящейся там Лысой горы.

Итак, 23 сентября. Идут тяжелейшие бои. Обе стороны несут большие потери. Много раненых и убитых Среди первых оказался и я. Сначала получил пулевое ранение (пуля была извлечена в 1949 г. К сожалению, потом ее затерял), а после этого—осколочные. Разрыв мины. На некоторое время потерял сознание. Когда пришел в себя, отголоски боя слышались уже где-то в стороне. Вижу, что вся шинель пропиталась кровью. Правой рукой не пошевелить. Как потом выяснилось, перебиты обе кости предплечья. Понимаю, что истекаю кровью. Пытаюсь встать — и тут же выстрел, лишь чудом меня не задевший. Ясно, что неподалеку обосновался немецкий снайпер, добивавший раненых советских бойцов. Остается одно — ждать темноты и добираться к своим в надежде, что кровотечение не выведет окончательно из строя. Так и получилось. Спасла хорошая спортивная подготовка и желание выжить.

После ранения год пришлось провести в госпиталях, и только спустя два года после ряда операций стала действовать правая рука. А уж потом инвалидность Отечественной войны II группы была заменена на III.

Через 30 лет, в октябре 1973 г., мне пришлось побывать на местах боев. Видел я в Юльевке и скромный обелиск, установленный в память погибших там воинов Юго-Западного фронта. Немало среди них и бойцов 243-й стрелковой дивизии. Жаль только, что не было на этом памятнике имен погибших. Не должно быть у нас безымянных могил.

А жители Запорожья, его общественные организации, многочисленные ветераны — участники боев за один из красивейших городов на Днепре — торжественно и красочно отметили 30-летие его освобождения. На этой встрече присутствовал и я. Разместили нас на знаменитом острове Хортица, который мне как историку был особенно интересен. Политая кровью запорожская земля стала для меня столь же родной, как и расположенная рядом Днепропетровщина, где я родился.

Закончить краткие воспоминания хочется словами стихотворения поэта-фронтовика Михаила Матусовского “Ветераны”: “Пока еще в обойме есть патроны, покуда бьются старые сердца, займите круговую оборону, держитесь, ветераны, до конца”.

 

 

 

Электронный вариант подготовлен студенткой:

Ефимова О.С., ОКН, гр. СБ - 202.

Copyrigt © Кафедра современной отечественной истории и историографии Омского государственного университета им. Ф.М. Достоевского, Омск, 2001-2010 гг.